Введение

Как известно, одного материально-правового притязания в обязательственно-правовой конструкции не может быть достаточно для полноценного участия в гражданском обороте, если только не обсуждаются отношения координации в «обществе ангелов». Например, в теории императивов, поддерживаемой А. Тоном и его адептами, возможность защитить свое субъективное частное право, называемое распоряжением, является центральным звеном этой концепции и единственной сферой господства воли субъекта этого права [1, c. 339–365]. Подобная проблема возникает не только при истечении срока исковой давности по защищаемому обязательству [2, c. 241–242], но также и при принудительном исполнении обязательства с неимущественным содержанием, как, например, в знаменитейшем примере профессора И. А. Покровского про игру на рояле [2, c. 143]. Это заставляет правопорядок находить более гибкие способы обеспечения исполнения обязательства на охранительной стадии и обращаться к конструкциям косвенного понуждения должника к исполнению судебного решения.

Более предметным обсуждением этой проблемы будет являться рассмотрение не только особенностей развития и существования права на информацию в корпоративном праве, но и специфики самой защиты, а именно обоснованности применения института астрента как средства понуждения должника предоставить имеющуюся у него информацию заинтересованному в ней лицу на основании вынесенного судебного решения. Эта проблема очень интересна, поскольку обе правовые конструкции возникают в XIX в. и в процессе своего развития в один определенный момент, о котором еще будет сказано, происходит столкновение данных институтов. В связи с этим особого внимания заслуживает правовой опыт Франции, ставший наиболее известным примером в вопросе регулирования угрожающих судебных решений, хотя далеко не первым после трансформации правовых возможностей (или же, правильнее сказать, полномочий) римских магистратов и преторов в западноевропейской судебной практике.

В свою очередь, право на информацию должно рассматриваться не просто как правовая возможность, а то, что присуще акционеру как участнику гражданского оборота, который интересуется делами компании для определения более выгодной стратегии своих дальнейших вложений, а также контролирования экономической эффективности конкретной инвестиции. Это и обеспечивает право на информацию, что для российского правопорядка в части развития корпоративного права после почти векового простоя достаточно новая и на первый взгляд чуждая идея, однако признаваемая еще даже в XIX веке.

Понятие, развитие и сущность права на информацию

Как известно, горизонтальное объединение участниками гражданского оборота своих ресурсов в целях ведения общего дела требует от последних немалых затрат по внесению вкладов в имущественную массу их предприятия, что может стать поводом для их уклонения от исполнения этой обязанности. Кроме того, определенные сложности могут возникать в уже существующей компании ввиду того факта, что у каждого из участников имеются свои собственные интересы и цели, которые они готовы проводить в жизнь даже в ущерб деятельности самой компании различными путями, суть которых сводится к блокированию и дестабилизации деятельности их дела. Данная ситуация способна нанести ущерб как другим участникам компании, так и третьим лицам, вступившим в договорные отношения с компанией, внутри которой могут происходить разного рода корпоративные конфликты. В связи с этим обществом создаются органы управления, которые призваны нивелировать подобные трудности, сместив центр тяжести с отношений между акционерами на отношения менеджмента и акционеров, что в свою очередь может стать порождением как корпоративных конфликтов в рамках уже последней группы отношений, так и информационной асимметрии [3, p. 6–7].

Именно эта информационная асимметрия, с одной стороны, и стремление оградить деятельность общества от потенциально возможных, неконтролируемых и необоснованных запросов акционерами инсайдерской информации, с другой стороны, затруднили бы или даже заблокировали бы деятельность компании, основной задачей которой станет не достижение уставных целей деятельности общества, а постоянная работа с неконтролируемыми запросами акционеров. Не стоит забывать, что было бы неверно называть акционера собственником компании, так как из сопоставления законодательного опыта различных стран очевидно, что статус акционера компании, тем более миноритарного, больше роднит его с фигурой простого инвестора, приобретающего права на приток и отток денежных средств [3, p. 335–336], у которого все же остается возможность оказывать минимальное влияние на общее дело.

Обоснование права на информацию в разных правопорядках разнится, что в немалой степени зависит как от подхода к пониманию корпоративных отношений, так и от выбора той или иной концепции понимания правовой природы акций (долей) компании. Как отмечает О. Е. Орлова, изначальная отправная точка в этом вопросе в определенной степени единая в связи с господствующим в тот период как в континентальной Европе, так и в Новом Свете подходом к акционеру как к собственнику или совладельцу компании [4, c. 329–334]. В действительности, даже если отойти от подхода к пониманию акционера компании как ее собственника, он так или иначе ведет общее дело наравне с другими акционерами конкретной компании и не всегда его вклад позволяет ему осуществлять контроль за своими инвестициями в целях защиты собственного капитала, а также отслеживать конкретные действия органов управления, которые могут не в полной мере отвечать целям деятельности общества.

Для начального периода развития и детерминирования корпоративных отношений нельзя считать подход к пониманию отношений между акционером и компанией как между собственником и принадлежащим ему имуществом слишком узким, поскольку основные концепции и подходы к решению этого вопроса лишь начинали вырабатываться. Однако для некоторых правопорядков данный подход нельзя считать упрощением в связи с невозможностью встроить новую группу правоотношений в уже существующую к этому моменту правовую систему. Особого внимания заслуживает Франция: господство институциональной системы и умение обращаться с абстрактными конструкциями на высоком уровне законодательной техники позволили ей достаточно удачно вписать новую группу правоотношений в уже существующую правовую систему, для которой характерен необычный правовой статус вещи.

Во Франции на известное деление вещей на движимые и недвижимые налагается также разделение всех движимых и недвижимых вещей на материальные или нематериальные (терминологию «corporel et incorporel» также можно переводить как «телесные и бестелесные»). Однако разделение вещей на движимые и недвижимые представляется более архаичным, а обсуждение настоящего вопроса в рамках этой работы неуместно. Данная классификация позволяет помимо привычных (в пандектном понимании этого слова) вещей относить к последним и права, и даже некоторые иски. Само понимание категории вещи во Франции еще до распространения корпоративных отношений говорило об имуществе как о «вещах, которые могут предоставить человеку исключительную полезность и стать объектом права собственности» [5, p. 3]. Однако подчеркивалось, что далеко не все права могут войти в общую категорию имущества (les biens) ввиду своей особой ценности и важности, например такие права, которые были неразрывно связаны с личностью их обладателя, потому что их включение в гражданский оборот было бы извращением человеческого достоинства и привело бы к рабству. К этой же группе прав можно отнести и характерные для французского законодательства середины XIX в. права, предполагающие осуществление супружеской власти. Это вполне очевидно, поскольку достаточно аморальными представляются передача или отчуждение соседу права на первую брачную ночь, сожительство с чужой супругой или права отцовства [5, p. 5]. В связи с этим стоит еще раз подчеркнуть, что для адептов подхода к пониманию акционера как собственника компании была подготовлена достаточно благоприятная среда в уже имеющемся на тот момент законодательстве.

В свою очередь, сегодня информационные права акционеров коммерческих обществ во Франции регламентируются новым Коммерческим кодексом (далее — ФКК), принятым в 2000 г. (к рассматриваемому нами вопросу относятся статьи: L. 221-7, L. 223-26, L. 225-115, L. 225-116, L. 225-117, L. 225-118, L. 225-129, L. 225-129-5, L. 225-129-6, L. 225-135, L. 225-136, L. 225-138, L. 225-177, L. 225-184, L. 228-69, L. 237-3, L. 237-26, L. 238-1 Code de commerce). Генеральной нормой, пожалуй, здесь можно считать статью L. 225-117 ФКК, которая предоставляет акционерам право на получение необходимой информации для ознакомления с деятельностью общества и проверки работы уполномоченных органов, осуществляющих управление обществом. К числу источников этой информации статья L. 225-115 ФКК относит: годовой отчет и список органов управления; отчеты совета директоров или совета директоров и наблюдательного совета; текст и обоснование предлагаемых решений, выносимых на общее собрание; информацию о кандидатах в совет директоров или наблюдательный совет; общую сумму вознаграждения, выплачиваемого наиболее высокопоставленным сотрудникам компании, которая удостоверена аудиторами (из законодательства следует, что число этих сотрудников составляет 5 или 10 человек в зависимости от того, состоит ли штат сотрудников более чем из 250 человек); сведения о налоговых расходах и расходах на спонсорство и меценатство.

Достаточно интересным представляется то, как французский законодатель определяет круг и наименования лиц, которые имеют права на получение информации о деятельности общества и его органов управления, что перекликается с упоминаемым выше тезисом об особом отношении французов к правовой природе акционера и акций (долей) в коммерческом обществе. Так, статья L. 225-118 ФКК, уточняющая положения статьи L. 225-117 ФКК, к числу акционеров, обладающих информационными правами, относит: каждого из собственников неделимых акций; собственника акций, которыми пользуется иное лицо; владельца, который именуется узуфруктуарием (от фр. «chacun des copropriétaires d’actions indivises, au nu-propriétaire et à l’usufruitier d’actions»). Сама терминология, используемая законодателем, наводит на мысль о том, что обладатель прав и обязанностей в системе французского корпоративного права рассматривается в качестве собственника, а титульный владелец акций (долей) общества является не чем иным, как узуфруктуарием. Данное положение представляется лишь еще одним подтверждением господства, как минимум во французском законодательстве, субинститутов вещно-правовой концепции корпоративного права, особенно популярной в XIX столетии.

Возвращаясь к вопросу регулирования информационных прав акционеров во Франции, следует обратить внимание, каким образом ФКК ограничивает возможность тех же акционеров запрашивать интересующую их информацию. Еще в начале настоящей работы говорилось о необходимости как существования информационных прав акционеров, так и ограничения этих прав до разумных пределов для того, чтобы у недобросовестных или слишком любопытных акционеров не развивалось оппортунистское поведение и не оставалось рычагов для необоснованной блокировки деятельности общества путем неограниченной возможности запрашивать любую интересующую их информацию. Несмотря на товарищескую природу общества и, как следствие, обоюдное и добровольное принятие участниками компании рисков ведения общего дела, запрашиваемая информация может быть использована в целях причинить намеренный вред обществу и реализовать акционером свои финансовые или личные интересы. Так, в отличие от правопорядков других стран континентальной Европы и Нового Света, где устанавливаются количественный и качественный критерии при получении инсайдерской информации [4, c. 356–359], помимо закрепления закрытого перечня [6, p. 822] информационных объектов, подлежащих истребованию акционерами, ФКК также устанавливает в статье L. 225-117 темпоральное ограничение на запрос заинтересованными лицами информации, которая может относиться только к последним трем финансовым годам, добавляя к выше упоминавшимся документам протоколы и решения собраний за эти три финансовых года.

Опыт французского законодателя оценивается нами как интересный и вполне удачный, поскольку позволяет найти более устойчивый баланс интересов между нормальной деятельностью общества и ограничением информационных прав миноритариев. Упоминавшийся выше перечень документов может дать достаточную информацию для принятия инвесторами решения о приобретении или продаже акций (долей) компании или снижении рисков невыгодной финансовой операции, что сильно контрастирует с правопорядками, которые позволяют получить больший объем информации при наличии у участника необходимого количества акций (долей) в обществе.

В связи с этим основное поле для споров в судебной практике связано с фактом обладания статусом акционера или его отсутствия при получении заинтересованным лицом инсайдерской информации [7–9], что требует соответствующей защиты. Здесь стоит обратиться к статье L. 238-1 ФКК. В ней не только обобщаются статьи и содержится список статей, закрепляющих перечень документов, которые подлежат предоставлению акционерам по их запросу, но и устанавливается возможность вынесения решения о выдаче соответствующих документов акционеру либо судьей в упрощенном порядке, либо лицами, ответственными за выдачу таких документов (директор, ликвидатор или иное лицо), либо лицом, которое сам судья может назначить ответственным за передачу таких документов акционеру.

Особенности развития и функционирования астрента во Франции

Далее обозначим только общие моменты правовой природы, развития и функционирования астрента, чтобы не смещать акцент настоящей работы с информационных прав акционеров, и лишь объясним подход автора к правовой природе категории угрожающих решений и их удобства при защите прав акционеров на истребование инсайдерской информации и соответствующих документов у органов управления обществом (более подробно с вопросами правовой природы астрента можно ознакомиться в статье Г. А. Куренкова [10]).

Как в российской, так и во французской доктрине разнятся подходы к определению правовой природы астрента. Очевидно, что дело 1810 г. [11, p. 239–241], на которое ссылаются многие исследователи, не является отправной точкой для астрента, так как можно привести значительный ряд более ранних примеров, не только отвечающих общему угрожающему характеру, но и даже содержащих стадийность, присущую скорее современной правовой конструкции астрента, чем его более ранним аналогам. Значимой фигурой в этом вопросе является личность Э. Круассанта, который находит и вполне убедительно доказывает присутствие следов английского пути развития рассматриваемой конструкции через jugement comminatoire [12, p. 130–133] (если переводить дословно — «судебное решение, содержащее угрозу наказания»), распространенной еще в дореволюционной Франции, что подтверждается все той же судебной практикой.

Именно угрожающие решения, получившие свое распространения во многих европейских правопорядках, стали той генеральной категорией формирования астрента во французской судебной практике. Такой подход к пониманию правовой природы астрента как проявления власти судьи по аналогии с римским магистратом и претором позволяет объяснить, почему в разных правопорядках взыскания суммы штрафной санкции происходит как в пользу истца, так и в пользу государства.

Несмотря на достаточно прочную и обширную практику применения астрента различными французскими судами, этой правовой конструкции пришлось проделать достаточно длинный и тяжелый путь — от частичного упоминания в отдельных сугубо профильных нормативных актах и долгого скитания по общим французским декретам, касающимся вопросов исполнительного производства [13; 14], до окончательно закрепления во вновь принятом Кодексе гражданского исполнительного производства (вступил в силу 01.07.2012) [15]. Ответ на вопрос о первичности материального или процессуального начала астрента прямо проистекает из ответа на вопрос о его правовой природе, так как именно французская модель астрента достаточно сильно перекликается с фигурой римского претора и является скорее возможностью разгрузить аппарат принудительного исполнения решений суда, способом проявления власти судьи и справедливости вынесенного им решения. Так, астрент вычленяется из решений, содержащих угрозу и, как следствие, возможное наказание, без которого практическое применение настоящего института было бы бессмысленным.

Если говорить об особенностях именно французской модели угрожающих решений, то следует прежде всего указать на тот факт, что французский законодатель вводит еще одну фигуру в привычное нам число участников процесса — судью по исполнению (juge de l’exécution), который осуществляет наложение астрента [16]. Однако он не может обладать монопольным правом на присуждение астрента в связи с тем, что оно входит в компетенцию любого другого судьи, но при этом только судья по исполнению может ликвидировать астрент, если судья, вынесший приговор о назначении астрента, не оставит это право за собой. Вместе с тем для астрента во Франции характерно существование в двух основных формах (или, даже более правильным было бы сказать, стадиях): временной (provisoire) и окончательной (définitive). Однако первая форма должна обязательно предшествовать второй, и в случае отсутствия указаний о форме в решении суда о присуждении астрента законодатель установил презумпцию временного астрента, которая предполагает невозможность существования окончательного астрента, если судьей не назначался временный, тем самым легализировав давно устоявшуюся судебную практику Кассационного суда [17].

Завершая обсуждение категории угрожающих судебных решений во Франции, можно сказать, что институт астрента, вышедший из возможности римского магистрата или претора наказать лицо за игнорирование их приказов и судебных решений, получил в определенной мере утилитарную функцию сначала во французской судебной практике, а затем и в законодательстве и сегодня представляет собой достаточно удобное средство понуждения ответчика к исполнению судебного решения. Особенно это касается тех случаев, когда меры прямого государственного принуждения оказываются неэффективными, а именно в обязательствах с неимущественным содержанием (facere и non facere). В исках о защите информационных прав акционеров применение астрента может быть достаточно успешным.

Применение астрента при защите информационных прав акционеров

Как отмечалось выше, удобство использования астрента при защите информационных прав акционеров было замечено как французскими судьями, так и самими участниками гражданского оборота, поэтому сплетение двух институтов (права на информацию и астрента) началось еще в конце XIX — начале XX в., когда регулирование корпоративных отношений лишь набирало обороты и законодательные попытки обобщения двух категорий вышли на новый уровень.

Одной из первых таких попыток является Финансовый закон от 17 апреля 1906 г. [18], который в статье 5 закрепляет правило о наложении астрента в размере 100 франков за каждый день задержки предоставления обществами, компаниями, страховщиками и т. д. документов о финансовых делах для проверки в рамках судебного разбирательства. Статья 5 является бланкетной и отсылает к еще более старому нормативному акту, а именно к статье 22 закона от 23 августа 1871 г. [19, p. 13]. Закон 1871 г. говорит о присуждении штрафа в размере от 1000 до 10 000 франков за отказ своевременно предоставить бухгалтерскую отчетность, доходные и расходные книги для последующей проверки выплат уже перечисленными субъектами всех государственных налогов, которыми облагаются операции, связанные с оборотом ценных бумаг. Этот пример показывает, насколько тесной и удобной может оказаться связь астрента с информационными правами акционеров.

Современное же законодательство продолжает линию, начатую еще в XIX в., и уже упоминавшаяся статья L. 238-1 ФКК устанавливает возможность возложение астрента и процессуальных расходов при защите своих информационных прав акционерами на администраторов, менеджеров, директоров или ликвидатора, если указанные лица будут и дальше противодействовать выдаче инсайдерской информации заинтересованным лицам, которых суд признал надлежащими и добросовестными. Актуальность рассматриваемого положения подтверждается многочисленной судебной практикой судебных инстанций различного уровня [20; 21].

Заключение

Французский подход к поиску баланса между защитой информационных прав акционеров и потенциальным затруднением деятельности компании представляется вполне удачным. Так, несмотря на закрытый перечень инсайдерской информации, которую может запросить акционер, во-первых, перечень истребуемых им документов достаточно обширен и вполне позволяет ему защитить свои инвестиции, а во-вторых, данных подход более справедлив по отношению к миноритарным акционерам, которые в иных правопорядках без обоснования разумности деловой цели своего запроса и не обладая определенным количественным порогом акций (долей) общества не имеют возможности получить вполне обоснованно интересующую их информацию. Исходя из анализа и соотношения категорий информационных прав и астрента во Франции, следует отметить, что применение угрожающих судебных решений может иметь большой успех, так как директору или иному органу управления вряд ли захочется нести персональную финансовую ответственность за корпоративный конфликт с заинтересованным лицом, размер которой даже иногда в связи с уменьшением суммы окончательного астрента может быть колоссальным.

Литература:

1. Третьяков, С. В. Развитие учения о субъективном частном праве в зарубежной цивилистике : дис. … д-ра юрид. наук / Третьяков Сергей Васильевич. — Москва, 2022. — 495 с.
2. Покровский, И. А. Основные проблемы гражданского права / И. А. Покровский. — Москва : Статут, 1998. — 353 с. — (Классика российской цивилистики).
3. Gerner-Beuerle, C. Comparative Company Law / C. Gerner-Beuerle, M. A. Schilling. — Oxford : Oxford University Press, 2019. — 1082 p.
4. Орлова, О. Е. Право на информацию участников хозяйственных обществ / О. Е. Орлова // Корпоративное право в ожидании перемен : сборник к 20-летию закона об ООО / отв. ред. А. А. Кузнецов. — Москва : М-Логос, 2020. — С. 327–410.
5. Demolombe, M. С. Cours de code civile. T. 5 / M. С. Demolombe. — Bruxelles ; Melin : Cans et Compagnie, 1854. — 554 p.
6. Mattout, J.-P. Les limites du droit à l’information de l’actionnaire / J.-P. Mattout // Revue des sociétés. — 2009. — № 4. — P. 817–822.
7. Com. 1 ^er juill. 2008. № 07-20.643, D. 2008. AJ. 1994.
8. Paris, 14 ^e Ch. sect. A, 6 févr. 2008, № 07/04538; Colmar, Ch. civ. sect. A, 17 janv. 2006, № 1A04/02203.
9. Paris, Ch. 14, sect. A, 26 mars 2003, № 20022/20751. — Publié au bulletin.
10. Куренков, Г. А. О правовой природе астрента и его роли при привлечении к ответственности за нарушение договорных обязательств / Г. А. Куренков // Актуальные проблемы договорного права. 2021 : коллективная монография, подготовленная выпускниками, аспирантами, магистрантами и студентами кафедры гражданского права юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова к 270-летию Московского университета. — Москва : Статут, 2022. — С. 166–190. — (Договорное право ; вып. 1).
11. Bulletin des arrêts de la Cour cassation rendus en matière civile // L’imprimerie impériale. — Paris, 1812.
12. Croissant, E. Des astreinte / E. Croissant // Librairie nouvelle de droit et de jurisprudence. — Paris : A. Rousseur, 1898.
13. Lois du 21 aout 1871 sur l’enregistrement et le timbre. — Châlons-sur-Marne, 1871. — P. 13; Loi № 72-626 du 5 juillet 1972 instituant un juge de l’exécution et relative à la réforme de la procédure civile. Titre 2, art. 5–8. — URL: https://www.legifrance.gouv.fr/loda/id/JORFTEXT000000864834/1973-12-14/
14. Décret n°92–755 du 31 juillet 1992 instituant de nouvelles règles relatives aux procédures civiles d’exécution pour l’application de la loi n° 91–650 du 9 juillet 1991 portant réforme des procédures civiles d’exécution. Art. 51–53. —URL: https://www.legifrance.gouv.fr/loda/id/JORFTEXT000000541408/1993-07-17/
15. Code des procédures civiles d’exécution. Art. L131-1–L131-4. — URL: https://www.legifrance.gouv.fr/codes/texte_lc/LEGITEXT000025024948?etatTexte=VIGUEUR&etatTexte=VIGUEUR_DIFF
16. Buffet, J. La réforme de l’astreinte: premières applications / J. Buffet // Rapport de la Cour de cassation. — 1997.
17. Cass., civ. 3, du 10 avril 1973, 72-11436 // Bull. civ. III n° 274.
18. Bulletin officiel du Ministère de l’intérieur sommaire lois et décrets // Dispositions intéressant le ministère de l’Intérieur. — Paris, 1906.
19. Loi du 23 aout 1871 sur l’enregistrement et le timbre. — Châlons-sur-Marne, 1871.
20. CA Paris, 9 octobre 2018, n°17/19171 // Dalloz. — 2019. — N°170. — P. 33–34.
21. CA Agen, 25 avril 2018, n°17/00448 // Rev. Sociétés. — 2018. — P. 582.