Цифровая трансформация экономики превратила данные в один из наиболее ценных активов. По оценкам Ассоциации больших данных, объём российского рынка данных в 2024 году достиг 433 млрд рублей [1, с. 30]. Ни один крупный правопорядок мира к 2025 году не закрепил полноценного права собственности на данные, что порождает системное противоречие: рынок данных растёт, тогда как нормативная инфраструктура его оборота формируется фрагментарно. Исключение «информации» из перечня объектов гражданских прав в ст. 128 ГК РФ в 2008 году создало концептуальный вакуум, который введение «цифровых прав» (ст. 141.1 ГК РФ, 2019) и принятие закона о цифровых финансовых активах (ФЗ-259, 2020) заполнили лишь частично. Европейский союз формирует иную модель, основанную на праве доступа к данным. Цель статьи — проанализировать доктринальные модели квалификации данных, сопоставить российский и европейский подходы и оценить перспективы формирования правового режима данных в российском праве.

Отсутствие легального определения данных как самостоятельного объекта гражданских прав вынуждает доктрину вырабатывать теоретическую модель, способную обеспечить правовую определённость оборота. В литературе сложились четыре подхода, каждый с заметными ограничениями.

Вещно-правовая модель предполагает распространение на данные режима собственности с триадой правомочий. Вещные права обеспечивают абсолютную защиту erga omnes, что делает модель привлекательной для рыночного оборота. Однако данные неконкурентны: их можно копировать без утраты качества. Они невещественны и не допускают исключительного господства. А. П. Сергеев и Т. А. Терещенко указали, что информацию невозможно стереть из памяти лиц, получивших к ней доступ, — восстановление status quo ante исключено [2, с. 112]. Попытки квалификации информации как материального объекта, предпринимавшиеся в отечественной науке в 1990-е годы, сегодня практически единодушно отвергаются.

Модель исключительных прав уподобляет режим данных режиму интеллектуальной собственности: базы данных защищаются авторским правом (ст. 1260 ГК РФ) и sui generis правом изготовителя (ст. 1333–1336 ГК РФ), а массивы с коммерческой ценностью могут получить охрану как ноу-хау (ст. 1465–1472 ГК РФ). Однако авторское право защищает творческую подборку, а не сами данные; режим ноу-хау утрачивается при раскрытии. А. И. Савельев подчёркивает, что цели права интеллектуальной собственности отличаются от задач регулирования оборота данных [3, с. 115].

Концепция «права на данные» порождает противоречие: персональные данные одновременно выступают нематериальным благом и экономическим активом. В. В. Архипов обосновал их квалификацию как нематериальных благ по ст. 150 ГК РФ [4, с. 58], тогда как А. И. Савельев указал, что они стали де-факто «валютой» цифровой экономики — встречным предоставлением в договорах о пользовании «бесплатными» сервисами [3, с. 120]. Эта двойственная природа составляет, на наш взгляд, центральную проблему цивилистики.

Всё большее влияние приобретает подход sui generis: А. И. Савельев предложил конструкцию, при которой устанавливается право на конкретный массив данных, допускающее оборот на основе договорных моделей, но не запрещающее иным лицам самостоятельно собирать аналогичную информацию [3, с. 122]. Именно эта конструкция, как представляется, точнее всего учитывает специфику данных — их неконкурентность и принципиальную воспроизводимость.

GDPR (2016/679) наделил субъектов данных широким каталогом прав (ст. 15–22) — от доступа до переносимости (ст. 20), однако проприетарной конструкции не предложил; Европейский комитет по защите данных прямо квалифицировал права субъекта как неотчуждаемые. Data Governance Act (2022/868) пошел другим путем: он выстроил инфраструктуру обмена через независимых посредников и так называемые организации «альтруизма данных», оставив собственно вопрос принадлежности данных за скобками.

Data Act (2023/2854) — его положения применяются с сентября 2025 г. — возложил на держателей данных IoT-устройств обязанность обеспечить пользователю безвозмездный доступ в режиме реального времени; при отсутствии договора с пользователем держатель лишается права использования соответствующих данных [5, с. 108]. Примечательна неудача Комиссии 2017 г., когда попытка ввести особое «право производителя данных» натолкнулась на критику Института Макса Планка и была отозвана. Принятие Data Act, полагаем, окончательно утвердило модель «доступ вместо собственности» в праве ЕС.

Существенным элементом европейского подхода является антимонопольное измерение оборота данных. Данные создают самовоспроизводящиеся конкурентные преимущества цифровых платформ: рост числа пользователей увеличивает объём данных, что улучшает алгоритмы и привлекает новых пользователей. Data Act учитывает эту проблему, исключая «привратников» по Акту о цифровых рынках из числа получателей данных. Право на переносимость данных, закреплённое и в GDPR, и в Data Act, снижает барьеры переключения между сервисами, содействуя конкуренции [5, с. 112].

Российское законодательство характеризуется структурной фрагментацией. Статья 128 ГК РФ содержит закрытый перечень объектов гражданских прав, из которого информация была исключена в 2008 году. ФЗ-149 (ст. 5) признаёт информацию объектом правовых отношений, что порождает коллизию [6, с. 22]. Цифровые права (ст. 141.1 ГК РФ) конкретизированы лишь как цифровые финансовые активы и утилитарные цифровые права. Е. А. Суханов справедливо заметил, что это облечение в электронную форму традиционных имущественных прав, а не новый вид гражданских прав [7, с. 15]. Данные в целом под действие ст. 141.1 не подпадают.

Изменения 2024–2025 годов усилили государственный контроль: ФЗ-233 обязал операторов передавать обезличенные данные в ГИС по запросу Минцифры; ФЗ-420 ввёл оборотные штрафы до 3 % выручки за утечки; ФЗ-421 установил уголовную ответственность до 10 лет (ст. 272.1 УК РФ) [8, с. 32]. В коммерческом обороте А. И. Савельев выделил пять квалификаций массивов данных, каждая из которых неполна [3, с. 118]. Дело «ВКонтакте против Дабл» продемонстрировало неадекватность действующих механизмов для разрешения споров о данных.

Антимонопольное измерение оборота данных приобретает в России всё большее значение. ФАС России разрабатывает Пятый антимонопольный пакет, предусматривающий учёт сетевых эффектов при анализе конкуренции на цифровых рынках. Как отмечают Л. В. Санникова и Ю. С. Харитонова, глобальная цифровизация требует от антимонопольных органов выработки новых подходов к оценке рыночной власти, основанной на контроле над данными [1, с. 187]. Без регулирования доступа к данным крупные платформы закрепляют доминирующее положение, а более мелкие участники рынка лишаются возможности конкурировать на равных условиях.

Решение, на наш взгляд, лежит в комплексном подходе: необходимо вернуть данные в ст. 128 ГК РФ как самостоятельную категорию, ввести дифференцированные режимы для разных типов данных (персональные, промышленные, обезличенные, публичные) и сформировать правила обязательного обмена данными в секторах с сетевыми эффектами, адаптировав европейский опыт Data Act.

Формирование права собственности на данные в вещно-правовом понимании нецелесообразно: неконкурентная природа данных и множественность правомерных интересов делают проприетарную модель непригодной. Доктрина движется к признанию данных объектом sui generis. Ключевой вывод — неизбежность перехода от вопроса «кому принадлежат данные?» к вопросу «кто и на каких условиях имеет доступ?». ЕС реализовал этот сдвиг нормативно; российское право остаётся в состоянии регуляторной неопределённости. Перспективным является разработка федерального закона «Об обороте данных», закрепляющего правовой статус данных, дифференцированные режимы, модель «пучка правомочий» и стандарты переносимости.

Литература:

1. Санникова Л. В., Харитонова Ю. С. Цифровые активы: правовой анализ: монография. М.: 4 Принт, 2020. 304 с.
2. Сергеев А. П., Терещенко Т. А. Большие данные: в поисках места в системе гражданского права // Закон. 2018. № 11. С. 106–123.
3. Савельев А. И. Гражданско-правовые аспекты регулирования оборота данных в условиях попыток формирования цифровой экономики // Вестник гражданского права. 2020. Т. 20. № 2. С. 110–135.
4. Архипов В. В. Проблема квалификации персональных данных как нематериальных благ в условиях цифровой экономики // Закон. 2018. № 2. С. 52–68.
5. Савельев А. И. Гражданско-правовые аспекты регулирования оборота персональных данных // Вестник гражданского права. 2021. Т. 21. № 4. С. 104–129.
6. Рожкова М. А. Характеристики больших данных, значимые для целей гражданского права // Хозяйство и право. 2019. № 6. С. 21–28.
7. Суханов Е. А. О гражданско-правовой природе «цифрового имущества» // Вестник гражданского права. 2021. № 6. С. 7–29.
8. Харитонова Ю. С. Big Data в имущественном обороте: смена регулятивной парадигмы в юриспруденции // Хозяйство и право. 2019. № 3. С. 29–38.