То, что Хью Лофтинг стремился расширить лингвистический кругозор английских детей, разъясняя по ходу незнакомые слова, прекрасно демонстрирует употреблённое им слово-реалия « stowaway ». Оно образовано от глагольного словосочетания « stow away », означающего « прятать, прятаться ». Диахронический анализ слова выявил, что в конце XVIII века появилось существительное « stowaway » со значением «1) укромное место ; 2) что-то спрятанное » [4], а во второй половине XIX в. добавилось ещё одно значение — « безбилетный пассажир » [3], которое со временем вытолкнуло остальные значения на периферию семантического поля. Так вот, описывая появление белой мышки, тайком проникшей на корабль, Полинезия восклицает: « That's what you call a `stowaway' «(гл.5). Эта фраза была переведена как:

– Л.Хавкина : « Это называется « сокровище »«;

– Ю.Муравьёва : « Безбилетный пассажир — вот как это называется »;

– Б.Давыдова : « Надо же, мышь стала « зайцем ».

Из примеров видно, что внутреннюю реалию, полностью покрывающую значение английского слова, нашла только Давыдова. Причём она её же далее в тексте и объясняет: « Почему зайцем? — спросил Хрюкки. Потому что таких непрошеных пассажиров называют «зайцами», — объяснила Полли ». Думаем, что для современников Давыдовой не было большой надобности объяснять, что означает выражение « ехать зайцем ». Хотя нам и не удалось установить то, откуда оно пошло, зато мы выяснили примерное время его появления — конец XIX века. Тогда это выражение имело другое значение. Его хорошо объяснил А. П. Чехов [5]: « ехать зайцем » означало « не покупать билет в кассе, а немного приплатить кондуктору за проезд без билета ». Это была своего рода взятка. Естественно, что рисковали оба — и пассажир, и кондуктор. Надо полагать, что это значение было известно Л.Хавкиной. И по контексту оно, конечно же, не подходило. Отсюда, по нашему мнению, и появился такой странный перевод — « сокровище », т. е. что-то нежданное и, в общем-то, ненужное (поскольку слово взято в кавычки, т. е. имеет переносный смысл). Это не совсем удачная контекстуальная замена. Однако данный перевод свидетельствует об эволюции значения в идиоме « ехать зайцем », а, значит, о том, что в русском языке тогда ещё не было внутренней реалии, которая была бы полным эквивалентом слову « stowaway ». Муравьёва изменила специфику стилистики автора, взяв словарное значение из современного английского толкового словаря для данного слова и при этом сделав его стилистически нейтральным, зато точным по смыслу.

В общем, получается, что внутренняя реалия « stowaway » не соответствует художественному времени описываемых событий, она появилась позже и во времена автора, видимо, была агнонимом. В эпоху Хавкиной ещё не существовал её эквивалент. Для современников Муравьёвой и Давыдовой выражение « ехать зайцем » являлось общеизвестным, но воспользовался им только один переводчик. К тому же внутритекстовые пояснения реалий есть лишь у Лофтинга и Давыдовой. Однако принципиальная разница состоит в том, что в оригинале его целью является, по нашему мнению, внешняя семантизация, т. е. разъяснение значения малоизвестного слова (агнонима) юным читателям начала XX века, а в переводе это остаётся лишь художественной информацией данного сегмента текста, в котором уже нет дидактических интенций. Этот пример показывает реалии в необычной роли — гостей из будущего , которые разрывают художественное время сказки, образуя лингвокультурные лакуны в её художественной картине мира.

В каждой культуре и, соответственно, в каждой лингвосистеме есть такие реалии, для понимания которых необходим переводческий комментарий. К таким реалиям, на наш взгляд, следует относить наименования автохтонных (местных по происхождению) праздников и различных представлений. В исследуемом тексте оригинала мы находим упоминание о Punch & Judy show : « And there, with the acrobats on one side of them and the Punch-and-Judy show on the other …» (гл. 21)

Какие же переводческие решения нашли наши авторы?

Эквивалентный перевод реалии даёт Л.Хавкина: « Там, разместившись между Акробатами, с одной стороны, и Петрушкой — с другой …» Во времена Хавкиной Петрушкой называли, согласно словарю В.Даля, не только персонаж народного кукольного театра, но и весь шутовской, кукольный вертеп. Следовательно, Хавкина, оставаясь в синхронной себе языковой картине мира, нашла прагматически адекватный перевод для своих современников, говоря другим языком, ей вполне удалось соположить референтные понятия.

Ю.Муравьёва, напротив, своим читателям предложила дословный перевод: « Здесь кувыркались акробаты, там — веселили народ Панч и Джуди …» В результате получился полуперевод (квазиперевод, по А. Д. Швейцеру). Во-первых, транскрибированная реалия ( Панч и Джуди ) просто неизвестна большинству русскоязычных людей. Во-вторых, буквальный перевод без переводческого комментария тут не подходит не только по чисто прагматическим соображениям, но и в силу риторической необходимости создавать гипотипозисы, т. е. вызывать у читателя зрительные впечатления (согласно У.Эко). Референциальный анализ данного фрагмента оригинала показывает, что Лофтинг стремится к тому, чтобы его читатель был охвачен опытом восприятия атмосферы сельской ярмарки, непременными атрибутами которой являлись передвижной цирк ( акробаты ) и традиционный уличный кукольный театр ( the Punch-and-Judy show ). Здесь необычайно важен подразумеваемый образ этого балаганного персонажа (Панча) с огромным крючковатым носом, как говорят, приапического типа, визгливым голосом, который по натуре гуляка, драчун, весельчак и плут. Этих ассоциаций нет в данном варианте перевода. И это значит, что Ю.Муравьёва, пытаясь сохранить в переводе так называемый местный колорит, терпит референциальный крах. В самом деле, вместо Панча и Джуди можно подставить любые другие имена, например, Полишинель и Жигонь или Пульчинелла и Коломбина , читательский эффект будет одинаковым: потеря внетекстовых сущностей и смысла текстового представления. Всё это говорит в пользу переводческого комментария .

Что касается перевода Б.Давыдовой, то она использовала уподобление и нейтрализацию, употребив атрибутивное словосочетание « кукольный театр » вместо имени собственного. Как следствие, ценой такой функциональной эквивалентности становятся семантико-стилистические потери: отсутствие в переводном тексте традиционных народных образов, коннотирующих признаки задора и забавы, глупости и беспечности и т. д. Итак, какие же особенности перевода бытовых реалий были выявлены?

Первое, на что нужно обратить внимание, это то, что бытовые реалии доставили бóльшую сложность переводчикам, чем языковые реалии. Значительная часть (более 30 %) английских реалий была либо переведена неправильно, либо не переведена вовсе. Причём это касается всех выше названных переводчиков — они несправились с переводом таких реалий, как tool-shed, suet pudding, mast, junket, locker, soup-tureen, bower, eaves и др. Судя по всему, лексические и референтные возможности для перевода языковых реалий оказались шире, чем для бытовых реалий.

Указанные выше лингвокультурные обстоятельства существенно изменили отношение переводчиков к тексту оригинала. В общей совокупности исследуемого нами материала наблюдается более активное использование интерпретативного подхода. Так, например, с завидной регулярностью Нижник и Давыдова прибегают к вольному переводу: circus-men — хозяин зверинца, grocer — мясник, drawer — полка, suet pudding — овсянка, jaundice — несварение желудка и пр. К ним время от времени присоединяются Хавкина и Муравьёва: asnooze — всхрапнуть, junket — простокваша, gravel-walk — по траве, resting-time — привал, beefin cans – солонина и пр.

Выходит, что вариативность переводческих стратегий может зависеть от уровня языковых трудностей. Действительно, при переводе языковых реалий все переводчики по большей части оставались в рамках лингвистической стратегии. С помощью известных способов перевода они выбирали лексические единицы из ряда реально возможных соответствий. Однако для передачи бытовых реалий они стали чаще применять — в виду высокой лингвоспецифичности представленных языковых единиц и особенностей дискурсивной практики — вольный перевод как старый классический приём для сохранения когерентности и рациональности своего повествования (переводного текста). Именно интерпретативная стратегия помогла им разрешить переводческую задачу в виде бытовых реалий и, как следствие, найти для своих переводов уместные слова.

Что касается общих переводческих установок, то необходимо отметить, что стратегические цели переводчиков почти не изменились. Л. Хавкина по-прежнему сочетает форенизацию и доместикацию . Традуктолог тщательно выбирает лексико-стилистические средства для достижения требуемого коммуникативного эффекта, причём она всегда синхронизирует свой вариант перевода с языковой картиной мира её современников: третьего дня , верста , старшина , аршин , лавочник , Петрушка , но: пудинг , шиллинг , катер и другие. Ю. Муравьёва при переводе реалий остаётся в рамках форенизации . Она бережно относиться к тексту оригинала, сохраняя его лингвокультурную специфику и национальный колорит: мэр , миля , фут , омлет , шестипенсовик , Панч и Джуди и др. Б. Давыдова и В. Нижник становятся, по сути дела, соавторами Хью Лофтинга. Они, как показано выше, вольно перелагают почти все английские бытовые реалии, тем самым демонстрируя свою приверженность идее творческой доместикации . По-видимому, это связано с тем, что, в отличие от переводов Л. Хавкиной и Ю. Муравьёвой, их книга предназначена не подросткам, а детям более младшего возраста.

Большой неожиданностью стало наличие в числе бытовых реалий английских неологизмов и специальных терминов. Употребляя их, автор оригинала стремился доходчиво объяснить своим читателям смысл каждого агнонима: locker, stowaway и др. Русские же авторы этого не делали, поскольку не смогли найти им равную контекстуальную замену в русском языке. Так, например, при переводе реалии locker все переводчики использовали общеупотребительное слово — либо полка , либо ящик . Разумеется, подросткам эти слова объяснять не нужно! Здесь перевод есть, но его качество низкое из-за семантических и функциональных потерь. Во-первых, опрощение языка привело к нежелательному сужению вещественного мира героев сказки, что, несомненно, меняет читательское восприятие. Во-вторых, расширяя лингвистический кругозор читателей (прежде всего своих собственных детей), Лофтинг берёт на себя ещё и дидактическую функцию — как бы между делом обучить их чему-то новому, например, раскрывать этимологию слов. Перед русскими переводчиками подобной задачи, очевидно, не стояло, поскольку в их переводах отсутствуют примеры семантизации языковых единиц. Более того, там нет ни одного переводческого комментария для бытовой реалии, что было бы уместным, по нашему мнению, для таких слов, как шиллинг или Панч и Джуди .

Особенности перевода реалий мира природы. К данной категории относятся лексические единицы, обозначающие растения, животных, метеорологические явления, ландшафты, пейзажи, водоёмы. Они составляют примерно 20 % от всего количества реалий авторской сказки Х. Лофтинга «История Доктора Дулиттла». Внутри выявленных нами реалий мира природы, самые многочисленные группы — это анималистические и флористические реалии. В повести они играют ключевую роль, поскольку животные и есть главные герои произведения, и все основные события разворачиваются в их биомах. Известно, что в зооморфном ряде подобной литературы они предстают в трёх ипостасях — как реалии мира, как очеловеченные животные и как существа, наделённые волшебными качествами. Особенностью сказки Х. Лофтинга стало то, что в ней одновременно показана и анималистика (описание реально существующих животных), и бестиарий (описание вымышленных животных существ), и антропоморфизм (описание очеловеченных животных).

Благодаря Х. Лофтингу бестиарная литература получила единственного в своём роде бесхвостого животного с двумя головами, расположенными одна напротив другой с разных сторон туловища (см. рисунок ниже). Отсюда и его название — pushmi-pullyu . Это фонетически мотивированное слово с элементами авторской графодеривации, его смысл понятен англоязычным детям: push me — pull you ( толкать меня — тянуть тебя ), т. е. одна часть у него всегда толкающая, другая — тянущая. Только так и мог передвигаться этот зверь. Теперь посмотрим, насколько точно удалось русским переводчикам передать смысл этого английского окказионализма.

Л.Хавкина прибегла к транскрипции: Пушми-пулью . Поскольку фоносемантика слова осталась иноязычной, т. е. непонятной русскому читателю, то она сделала первый в своей книге переводческий комментарий: «Пушми-пулью значит: Толк-меня — Дёрг-тебя». Он даётся в конце книги. Ю. Муравьёва и Б. Давыдова, воспользовавшись неполным калькированием, перевели авторский окказионализм абсолютно одинаково — словом Тяни-Толкай , которое впервые появилось в повести Корнея Чуковского «Доктор Айболит» (1936), правда, в бездефисном написании — Тянитолкай . Таким образом получился русский неологизм, его «прозрачная» внутренняя форма уже даёт нам представление о способе передвижения этого удивительного африканского зверя. Это вполне эквивалентный перевод со всех точек зрения.

Транскрипция Хавкиной оказалась удачнее, чем её же комментарий. Очевидно, это понимала и сама переводчица. Здесь она показывает нам свою переводческую лабораторию. Она делает выбор в пользу транскрибирования по двум причинам. Во-первых, имя не должно быть таким неудобопроизносимым, а « говорящий » вариант перевода она не смогла найти. Во-вторых, это было связано, как мы выяснили, с культурными реминисценциями. В её детстве были ещё популярны сказы о чудищах (бестиарии). Как правило, названия вымышленных животных транскрибировались: Сцилла, Гидра, Бонакон, Харадра, Страфиль и пр. — тогда так было принято. Поэтому перевод данной реалии сохраняет не только иноязычный колорит, но и является конвенциональным (соответствующим традициям) способом перевода того времени, т. е. как переводчик Хавкина осталась в своей эпохе, и её перевод нужно рассматривать как профессиональныйшибболет . К тому же никаких существенных смысловых потерь здесь нет, т. к. все переводчики вслед за автором довольно подробно описывают это животное, тем самым устанавливая чёткую референтную связь между объектом и его номинацией.

Другое вымышленное животное ( Unicorn ) упоминается как предок Тяни-Толкая : « My father's great−grandfather was the last of the Unicorns » (гл.10). Эта внешняя реалия (т. е. принадлежащая другой культуре) была переведена всеми единообразно — Единорог . Как латинская калька с греческого языка она попала во все языки Европы. В течение тысячелетий европейцы считали единорога реально существующим животным благодаря авторитету Аристотеля, который вкратце описал его как однорогого индийского осла в своём 10-томном сочинении «История животных». Кстати, доктор Дулиттл удивился меньше виду Тяни-Толкая, чем его происхождению: « Most interesting!....Let us see if Buffon says anything» (гл.10) . Он тут же стал листать книгу….

Антропоним Buffon , переведённый как Бюффон (Хавкина, Муравьёва) и как энциклопедия (Давыдова), относится к французскому натуралисту XVIII века, зоологу, описавшему все известные к тому времени виды млекопитающих и птиц. Хавкина дала к нему второй переводческий комментарий, Муравьёва оставила свой перевод без пояснений. Давыдова нашла контекстуальную замену.

Здесь последовательное употребление реалий ( Pushmi-pullyu, Unicorn, Buffon ) выступает как целая предикативная структура: Unicorn гипостазирует Pushmi-pullyu посредством Buffon . Иначе говоря, Тяни-Толкай вполне себе реален, поскольку происходит от реального Единорога , чьё описание находим у Бюффона , а ему Дулиттл доверяет, т. к. он настоящий учёный. Именно такой подразумевается действительность в повести, что становится возможным исключительно благодаря реалиям как квалифицирующим предикатам. Очевидно, что автор и переводчики (Хавкина, Муравьёва) манипулируют ими не только как средством передачи иноязычного колорита, но и как средством эстетизации и верификации необычного. Вдобавок сами анималистические реалии становятся структурными элементами в архитектонике как бы научного знания.

В подавляющем же большинстве случаев речь идёт о реально существующих животных. Выше уже говорилось о том, что автор, желая показать разнообразие животного мира, допускает экстралингвистические ошибки, связанные, прежде всего, с эндемизмом африканской фауны. Он «поселяет» в Африку животных, которых там никогда не было: аллигатор (эндемик Америки и Китая), игуана (эндемик Центральной и Южной Америки), мармозетка (эндемик Центральной Америки), орангутанг (эндемик юго-восточной Азии) и многие другие.

Вслед за автором то же самое делают переводчики. Правда, в некоторых случаях они не находят эквивалентный перевод. Например, alligator почему-то у Давыдовой становится зубастой ящерицей . В свою очередь iguana теряет в переводе Хавкиной свою видовую специфичность, превращаясь просто в ящерицу . Разумеется, предпочтительнее использовать генерализацию, чем вольный перевод. Но и в том и другом случае переводчики сужают языковую картину мира, а по сути, жертвуют природным разнообразием в угоду более примитивному читательскому восприятию.

Основными способами перевода анималистических реалий стали транскрипция, аллитерация и калька. Отнюдь не всегда данные способы приводили к верным переводческим решениям. Например, зооним, обозначающий эндемика юго-восточной Азии Black Eagle, был переведён Л.Хавкиной и Ю.Муравьёвой калькой, т. е. как Чёрный орёл . На самом деле в «русской» орнитологии это — орёл-яйцеед . Причём он был описан в науке уже в 1822 г. Следовательно, теоретически о нём могло быть известно каждому переводчику. Аналогичным же образом были переведены и другие названия птиц: Bald Eagle , Fish Eagle, Golden Eagle — Лысый орёл, Орёл-рыболов, Золотой орёл , хотя подошли бы — Белоголовый орлан, орлан-крикун, беркут . Справедливости ради отметим, что Давыдова была единственной, кто употребила термин « орёл-беркут », во всех остальных случаях использовалась неуместная калька.

Изредка неточности в переводе анималистических реалий связаны с ложными друзьями переводчика . Так, английское выражение « dog-faced baboons » было переведено как павианы (Хавкина и Давыдова), и как бабуины (Муравьёва). Это два разных рода приматов, хотя и относящихся к одному семейству мартышковых. Их различают главным образом по строению головы: в отличие от бабуинов у павианов она похожа на собачью морду. Поэтому в данном случае павианы — это эквивалентный перевод, а бабуины — это приблизительный перевод.

Более интересный для исследователя пример связан с переводом « собачьей » реалии « collie ». Сегодня всем известно о шотландской овчарке, её зачастую можно увидеть в парках и дворах крупных городов. Во времена же Хавкиной эта порода и обозначающее его слово оставались просто неизвестными для большинства русского населения. В России колли впервые появилась в императорской семье (см. фото) в начале прошлого века, как подарок английской королевы Виктории. До того момента о ней не было ни единого упоминания в русской классике!

Согласно данным Национального корпуса русского языка (НКРЯ), в XIX веке была опубликована единственная книга Л. Б. Сабанеева «Собаки охотничьи, комнатные и сторожевые» (1844), в которой упомянута данная порода. Поэтому совершенно логичным выглядит перевод Хавкиной ( овчарка ) и перевод Муравьёвой ( колли ).

Для сравнения зооним « poodle » был представлен одинаково во всех трёх русскоязычных версиях перевода — пудель . Потому что эта порода собак была широко известна в России начиная с конца XVIII в. Пудели впервые появились при дворе Екатерины II. Слово « пудель » мы уже находим в поэме Гоголя «Мёртвые души». Его также можно встретить у многих русских писателей — Одоевского, Сологуба, Аксакова, Некрасова, Тургенева, Достоевского, Гончарова и др. [НКРЯ].

Что касается зоонима « овчарка », то он нередко встречается в произведениях русских классиков. Причём, как показывает НКРЯ, его часто употребляли в своих сочинениях такие писатели, как Чехов, Тургенев, Тютчев, Бунин, Короленко и др. Поэтому, несмотря на то, что слово « овчарка » является гиперонимом по отношению к слову « колли », нам всё же следует признать этот вариант перевода адекватным по выше изложенной причине — коммуникативно-прагматическая ценность перевода зависела от его синхронизации с языковой картиной мира современников. И важно, что он не исказил оригинальный текст, чего не скажешь о переводе Давыдовой и Нижник — бульдог , который у них представлен зазнайкой, гоняющий бродячих псов (гл.20). Понятно, что такого персонажа в оригинале нет. Это полнейшая выдумка переводчиков, которые очень вольно перелагают содержание книги, в том числе и анималистические реалии.

Большая часть анималистических реалий оригинала относится к семейству ястребиных (см. примеры выше) или называет парнокопытных животных. Кстати, две из них — Asiatic Chamois и Abyssinian Gazelle — упоминаются в повести в связи с генеалогией Тяни-Толкая, который утверждал, что они — его предки по материнской линии. Абиссинская газель не вызвала никакой трудности при переводе. А вот азиатская серна осталась только у Муравьёвой. У Давыдовой она стала азиатской косулей . Разница в том, что серны относятся к козьим, а косули — к оленьим. Но они хотя бы принадлежат к одному семейству парнокопытных — полорогих, в отличие от азиатского верблюда (перевод Л. Хавкиной), который относится к совершенно другому семейству, не имеющему ни копыт, ни рогов. А двугорбость делает его уникальным.

Вот это необычный и крайне интересный пример! Утверждать, что Хавкина не знала о существовании других, более подходящих , вариантов перевода зоонима « chamois », нельзя, поскольку это заимствование из французского языка, и его значение легко найти как в англо-русском, так и французско-русском словаре. Помимо словарей была, разумеется, и другая справочная литература. Например, «Зоогеографический атлас» (1912) академика М. А. Мензбира, в котором имеются описания и замечательные иллюстрации животных (см. рисунки ниже) со всех континентов [1].

Почему же Хавкина прибегла к вольному переводу — « верблюд »? Дело в том, что по-французски верблюд — это chameau . И с chamois они различаются лишь одним конечным звуком, несмотря на их сложную орфографию. Она могла воспринять это как типографскую ошибку. Или как неожиданную подсказку: ведь неприглядный верблюд лучше вписывается в фантасмагорический ряд предков Тяни-Толкая, чем грациозная серна. Это буквально окказиональный перевод , т. е. переводчик случайно наткнулся на удачную контекстуальную замену.

Анализ переводов анималистических реалий неожиданно выявил ещё одну особенность. Чем меньше размер животного, тем больше вероятность того, что при переводе его названия оно потеряет свою видовую специфичность. Так, например, произошло с грызунами.

Согласно пятиязычному словарю названий животных В. Е. Соколова, field mice — это полевые мыши [2; 4444]. Его калька, использованная переводчиками, полностью соответствует русскому названию в родентологии. Очевидно, что никакой переводческой трудности этот зооним не вызывает. Более того, это понятие наши школьники узнают сразу по ассоциации с русской реалией, известным сказочным образом — мышкой-норушкой [1]. Однако, полевая мышь — это лишь один из многочисленных видов грызунов. Как ни удивительно, но англоязычный оригинал даёт своим читателям представления об их разнообразии в мире, а русскоязычные переводы нет. Они словно остановились на уровне детского восприятия — мышь малая, мышь большая . Как оказалось, во всех исследуемых переводах harvest mice почему-то снова стали полевыми мышами , хотя на самом деле они — полевые хомяки [2; 4273]. Для Хавкиной dormice , а для Давыдовой water voles — это тоже полевые мыши , хотя dormice — это сони [2; 4961], а water voles — это водяные крысы [2; 3667]. В России из-за пушистого хвоста соню [2] обычно называли мышиная белка или сонливая белка . Очевидно, что полевая мышь и соня — далеко не одно и то же. Они принадлежат к совершенно разным видам, между которыми пролегли миллионы лет эволюции. Как читателям, нам стало обидно за соню!

harvest mouse field mouse dormouse

Вообще животный мир в сказке Лофтинга довольно представителен — более 50 видов зверей, рыб и птиц так или иначе становятся соучастниками приключений доктора Дулиттла. Далеко не все из зоолексем переведены адекватно. Так, из-за генерализации и калькирования у Л. Хавкиной 39 % зоонимов « потеряли » видовую специфичность. Соответственно у Б. Давыдовой и В. Нижник их — 31 %, однако в целом лексических соответствий меньше из-за того, что они оставили без всякого перевода ещё 16 % реалий животного мира, представленных в подлиннике. Ю. Муравьёва при переводе «меняла» вид животного лишь в 24 % случаев от их общего количества в оригинале. Таким образом, в результате ложной этимологии, генерализации и опущения при переводе анималистических реалий наблюдается сужение видового разнообразия животного мира во всех исследуемых вариантах перевода. Кроме того, слово « pet » осталось невыраженным во всех переводах.

Здесь необходимо сделать одно небольшое отступление. Вспомним, что между исследуемыми переводами лежит временной период почти в 70 лет! То, что для Хавкиной было иноязычной реалией, для Муравьёвой и Давыдовой уже стало интернациональной лексикой. Как, например, слово « колли ». Это очень важное обстоятельство нужно было учитывать при категоризации реалий и анализе переводческих решений.

Теперь обратимся к переводу флористических реалий. Являясь элементами хронотопа джунглей, они выполняют в повести важную пейзажную функцию — воссоздают колорит африканской флоры. Кроме того, фитонимы участвуют в формировании сюжета, служат средством передачи культурной коннотации, а также выполняют эстетическую функцию.

Сначала следует сказать, что в оригинале имеются экстралингвистические ошибки, связанные с эндемизмом африканской флоры. Благодаря творческому воображению Лофтинга африканские тропические леса оказались богаты mangoes , bananas , figs , ginger (эндемики Азии), ground-nuts , pineapples (эндемики Южной Америки) и пр. Любопытно, что не все из них попали в русскоязычные переводы. К примеру, слово « figs » было опущено Б.Давыдовой, а Л.Хавкина передала его как « винная ягода », хотя в России, как нам удалось выяснить, в начале XX века уже стало популярным другое название — слово тюркского происхождения « инжир » (перевод Ю. Муравьёвой). Следует заметить, что наименование « виннаяягода » — гипероним по отношению к слову « инжир ». И во времена Давыдовой оно уже считалось архаизмом. Но перевод Хавкиной синхроничен художественному миру сказки, поэтому является эквивалентным, как, впрочем, и современный перевод Муравьёвой, которая предпочла остаться в языковой картине мира своего поколения.

Наиболее употребляемым фитонимом в произведении является слово « jungle [3]«. В оригинальном тексте оно встречается не менее 20 раз. Известно, что ко времени написания сказки эта внешняя реалия была уже освоена английским языком, получив значение « primeval dense forest [4]«, а в русском литературном языке тогда не было слова со значением « густой первобытный лес ». Поэтому в переводе Л.Хавкиной нет джунглей , как, впрочем, их нет и в переводе Б.Давыдовой. Все события у них разворачиваются в лесу . Правда, дважды Л.Хавкина использовала выражение « лесная чаща », что, разумеется, никак не компенсирует утрату местной специфики, поскольку в понятии « джунгли » собираются воедино такие признаки, как тропический, влажный, вечнозелёный, дремучий, непроходимый, девственный, разнообразный и другие. Однако разница между переводческими решениями в том, что Хавкина искала эквивалент для своих читателей, а Давыдова от него отказалась. Муравьёва же почти во всех случаях использовала интернационализм джунгли .

Джунгли — это ключевая флористическая реалия в повести. Она организует художественное пространство сказки, т. е. создаёт, по теории Гюстава Фрейтага, сюжетную сцену. Джунгли служат основой для всей структуры повествования. Это необычная территория, где спрятаны от цивилизации и безумное королевство Ума-Лишинго , и шумная Страна Обезьян , и богом забытый край, где живут удивительные создания — двухголовые Тяни-Толкаи . Джунгли — это не просто фон для последовательного ряда событий, они становятся средством, с помощью которого раскрываются характеры героев. В джунглях (антитеза культуре ) происходит столкновение двух разных миров. Причём здесь существенную роль играет символизм места. Так, в русской ментальности лес — это коллективный порядок [6], а изображенные Лофтингом джунгли — это всеобщий хаос. Отсюда идёт референциальное искажение при передаче образа. Иначе говоря, особенность перевода Ю.Муравьёвой заключается в стереотипизации имагемы джунгли как доисторического леса, т. е. забытой дикости . В переводах же Л.Хавкиной и Б.Давыдовой данный художественный образ нивелируется посредством подмены понятий-символов и опущением при переводе референциально значимых реалий.

Не менее важную роль играют и другие фитонимы. Например, такая реалия, как yams (см. фото ниже), которая неоднократно упоминается в тексте оригинала. Л.Хавкина и Б.Давыдова при переводе опустили её, а Ю. Муравьёва перевела yams как батат . Любопытно, что она впервые не стала калькировать интернационализм, сделав приблизительный перевод, и тем самым сама допустила экстралингвистическую ошибку. Поскольку батат в отличие от ямса — это эндемик Южной Америки. Следовательно, в дикой африканской природе его нет. Да и принадлежат они к разным семействам, имеют свои особенности.

Названия ямс и батат не являются взаимозаменяемыми, потому что ямс — главный продукт, связанный с социально-культурной жизнью населения Чёрной Африки. На протяжении шести тысяч лет (!) этот корнеплод является основным продуктом питания для местного населения. Его варят, жарят, тушат, запекают, а ещё сушат и размалывают в муку, из которой делают лепёшки. Для африканцев ямс значил гораздо больше, чем для европейцев картофель.

И главный персонаж сказки Полинезия помнила об этом даже спустя 169 лет своего отсутствия в Африке! Как пишет Лофтинг, « Polynesia knew all the different kinds of fruits and vegetables that grow in the jungle, and where to find them » (гл.7). Поскольку ямс в сыром виде ядовит, то, очевидно, добывали его люди. И в сказке ямс оказался единственной едой, которую мог приготовить только человек! Значит, помогая добывать ямс для доктора, Полинезия одновременно передавала ему древние знания о кулинарной специфике Чёрного континента, способах приготовления здоровой и безопасной пищи. С опущением же фитонима исчезает и культурная коннотация, отсылающая нас к особенностям жизни африканского населения.

Один из характерных признаков джунглей — это их непроходимость. Вот как Лофтинг описал дикую растительность: « the jungle was so thick with bushes and creepers and vines that sometimes they could hardly move at all » (гл.11). Здесь особый интерес вызывает реалия creeper , которая может быть как флористической, так и анималистической: an animal or a plant that creeps [3]. В русском языке отсутствует его эквивалент. Л.Хавкина и Ю.Муравьёва, используя лексическое развёртывание, нашли для creepers удачную поверхностную форму — ползучие растения. Б.Давыдова посредством конкретизации перевела creepers как лианы , которые зачастую и образуют непроходимые чащи.

Чуть ниже Хью Лофтинг пишет: « They stumbled into wet, boggy places; they got all tangled up in thick convolvulus−runners » (гл.11). Авторский окказионализм convolvulus-runners — это очередная претензия Х. Лофтинга на научный характер сочинения. В английском языке есть два слова со значением « вьюнок » — старое разговорное bindweed и более позднее научное (латинское) название convolvulus . Лофтинг выбрал второе, присоединив к нему « runners », что означает « усики » (вьющиеся побеги). Созданный флорообраз был удачно переведён Муравьёвой: « Они брели по влажным, заболоченным низинам, путаясь в щупальцах огромных вьюнов » (гл.11). Посредством трансформационного подхода, как мы видим, она успешно произвела необходимую лексико-грамматическую модификацию и получила в итоге прагматически адекватный перевод. У Л.Хавкиной convolvulus-runners стали вьюнками , но без усиков или щупальцев как у Ю.Муравьёвой, что, несомненно, изменило авторский текст. Б.Давыдова в очередной раз опустила реалию.

В повести растительные образы, помимо всего прочего, служат средством эстетизации окружающего мира. Вот как автор описывает дорогу: « a dusty road with a horses' drinking−trough beneath the sycamores »(гл.18) — « пыльная дорога, под платанами поилки для лошадей » (перевод Ю.Муравьёвой). Молодым русским читателям трудно представить себе дорогу, вдоль которой возвышаются мощные сикоморы, если они никогда не видели их (см. фото ниже).

Полагаем, что сам автор, работая в Африке, был впечатлен этими красавцами-исполинами. Причём эти деревья живут до 1000 лет и более. Значит, и дорога, вдоль которой стоят сикоморы, не только красива, но и, возможно, стара как мир. По ней, вероятно, ходили многие поколения аборигенов. К тому же сикоморы свидетельствуют о наличии воды, прохлады и пищи, что даёт путнику жизнь и безопасность. Таким образом, благодаря одной флористической реалии обычная тропа превращается в дорогу жизни, уходящую в вечность. Поэтому нельзя вековые сикоморы заменить деревьями (перевод Хавкиной), т. е. видовое понятие подменить родовым, не потеряв при этом красивый образ загадочной африканской дороги. Но и другой вид деревьев (платаны) также искажает оригинальное представление. Сикомора — это вечнозеленое растение Африки, а платан — листопадное дерево Средиземноморья и Северной Америки, да и плоды у них совершенно разные, хотя оба вида являются долгожителями.

В повествовательной структуре сказки есть и другие фитонимы, чья цветочная образность передаёт чувство уютной сельской жизни. Вот, например, как описано возвращение Дулиттла домой после его поездки в Африку: « And one fine day, when the hollyhocks were in full bloom, he came back to Puddleby a rich man, to live in the little house with the big garden » (гл.21) — « И вот, в один прекрасный день, когда шиповники стояли в самом цвету, он вернулся в Падлби в свой маленький домик, окруженный огромным садом, вернулся богатым человеком » (Ю.Муравьёвой). У Л.Хавкиной доктора «встречала» мальва , у Б.Давыдовой — розы . Здесь каждый переводчик привёл доктора Дулиттла к своему цветущему саду.

Ближе всех к оригиналу оказался перевод Хавкиной, хотя, на наш взгляд, речь всё же идёт о шток-розах . Несмотря на то, что эти виды принадлежат к одному семейству, именно шток-роза является декоративным растением, которое в два раза крупнее дикорастущей мальвы . Здесь нужно вспомнить и то, чтó в Англии означали эти цветы в викторианскую эпоху. Тогда шток-роза была символом плодородия и процветания. Роза символизировала мир и единство. Шиповник , или дикая роза, олицетворял любовь и боль. Таким образом, и с точки зрения цветочного символизма перевод Хавкиной оказался точнее….

В целом Хью Лофтинг использовал примерно 30 фитонимов для создания хронотопа джунглей и хронотопа сада доктора Дулиттла. Некоторые из них сегодня стали интернациональными словами. Однако в начале XX в., т. е. времени первого перевода сказки, у них не было соответствий в русском литературном языке: jungle , yams , sycamore и другие. Поэтому-то переводческие решения Л. Хавкиной были во многих случаях обусловлены внешними обстоятельствами, тогда как переводческие решения Ю. Муравьёвой и Б. Давыдовой определялись исключительно их личными установками и субъективными предпочтениями.

Сопоставительный анализ перевода флористической лексики выявил, что Ю. Муравьёва, так или иначе, нашла соответствия всем фитонимам оригинала. Л. Хавкина и Б. Давыдова опустили при переводе примерно 10 % реалий, крайне важных в лингвокультурном отношении, таких, например, как yams , vines и пр. Они же «подменили» джунгли лесом, что привело к референтному сдвигу, который исказил идейно-художественное своеобразие сказки. Впрочем, местный колорит был частично утерян при передаче на русский язык флористических реалий во всех трёх вариантах перевода.

Итак, какие же особенности обнаружились при переводе реалий мира природы?

В результате критического разбора перевода флористических и анималистических реалий было установлено, что в русскоязычных текстах имеется значительное сужение видового разнообразия африканской флоры и фауны по сравнению с текстом оригинала. Помимо опущения, все переводчики некритически подошли к использованию калькирования, генерализации, уподобления при переводе на русский язык некоторых английских названий животных и растений, что вдобавок обусловило появление экстралингвистических ошибок и ложной этимологии. Например, батат (эндемик Южной Америки) вместо ямса , полевые мыши вместо сонь и др.

Кроме того, нужно обратить внимание на те реалии ( jungle , yams , sycamore ), интенсионал которых невозможно передать словами лес , батат , платан без того, чтобы при этом сохранилась местная специфика. Очевидно, что переводчикам не удалось верно интерпретировать референциальное и символическое значение вышеупомянутых фитонимов в тексте оригинала, понять их регулирующую роль в восприятии и понимании читателем смыслов произведения, связанных с ними, его художественную стилизацию.

Но самая главная особенность переводов заключается в том, что отсутствие в русскоязычных текстах мармозеток , игуан , орланов , полевых хомяков , сонь , водяных крыс , ямса , сикомор , инжира, джунглей и других реалий изменило идейно-художественный образ дикой природы, изображенной автором сказки. Если Лофтинг, работая на контрасте, делал Африку неизвестной, далёкой, дикой, экзотичной, разнообразной, то в исследуемых русскоязычных переводах она становится почти известной, неэкзотичной, похожей на родные края, менее разнообразной. Таким образом, в результате переводческих замен и опущений авторская экспозиция незнакомого мира, выраженная рядом анималистических и флористических реалий, становится в переводах экспозицией отдалённого места знакомого мира. Особенно наглядно это проявляется у Б.Давыдовой и В.Нижник, менее контрастно — у Л.Хавкиной, ближе всех к оригиналу Ю.Муравьёва, чей перевод в большей степени отразил местную специфику.

Разница в «мыслительных картинках» (образах мира природы), возникающих у читателей русскоязычных текстов сказки Лофтинга, является прямым следствием переводческих стратегий. Так, Хавкина, как и прежде, сочетает форенизацию и доместикацию , но с большим уклоном в сторону одомашнивания исходного текста. У неё редко встречаются иноязычные реалии. Их отсутствие, с одной стороны, облегчает восприятие и понимание переведённого текста. С другой стороны, то же обстоятельство опрощает художественный мир текста, сужает видовое разнообразие животных и растений по сравнению с тем, что представлено в тексте оригинала. Муравьёва же, напротив, предпочла форенизацию , которая приближает её перевод к оригиналу: с помощью, прежде всего, транскрипции и калькирования была переведена значительная часть анималистических и флористических реалий. Это помогло ей в той или иной мере сохранить местный колорит, передать авторские представления о диких джунглях и их обитателях. Давыдова и Нижник, как и раньше, придерживаются доместикации , в рамках которой они очень вольно перелагают одни реалии ( collie — бульдог, water voles — полевые мыши и др.) и опускают другие ( pet, figs, yams, sycamore и др.). Регулярный адаптивный перевод реалий может свидетельствовать о стратегии переадресации. Переводчики целенаправленно создают альтернативный текст, который уже предназначен не для подростков, как подлинник, а для детей младшего возраста. Однако при этом новый текст, по нашему мнению, выполняет ту же самую функцию, что и текст оригинала.

Настоящим открытием для нас явился случай окказионального перевода . Речь идёт о передаче зоонима « chamois » словом « верблюд ». На первый взгляд данный перевод кажется полной отсебятиной при наличии вполне адекватной замены: горный козёл, серна, олень, косуля и др. Но переводчик случайно наткнулся на вариант, который его полностью устроил, поскольку зооним « верблюд » содержит импликатуру « двугорбое животное », т. е. странное, ненормальное, уникальное. Весьма вероятно, что коннотативное значение повлияло на окончательный выбор переводчика. Вдобавок здесь просматривается прямая аллюзия на редупликацию частей тела — общей особенности диковинного зверя Тянитолкая и его предка по материнской линии азиатского верблюда . Это, по выражению Н. К. Горбовского, результат «динамического» впечатления переводчика от оригинального текста. При чтении слова chamois «всплыло» (по звуковому сходству) слово chameau , и оно неожиданно оказалось более подходящим по контексту.

Другим неожиданным открытием стала переводческая «небрежность» при передаче маленьких реалий мира природы. Чем меньше размер животного или растения, тем больше вероятность того, что переводчик выберет для него слово с другой семантикой или опустит вообще. Например, слова harvest mice, dormice, water voles были переведены как полевые мыши . Возможно, в глазах переводчиков эти образы не так существенны для истории, поскольку они не являются главными героями сказки.

Литература:

1. Мензбир М. А. Зоогеографический атлас. Изд. М. и С. Сабашниковых, М., 1912
2. Соколов В. Е. Пятиязычный словарь названий животных. Латинский, русский, английский, немецкий, французский. 5391 назв. Млекопитающие. — М.: Русский язык, 1984. — С. 134
3. Oxford English Dictionary [Electronic resource] — http://www.oed.com
4. Online Etymology Dictionary [Electronic resource] — http://www.etymonline.com
5. Чехов А. П. Рассказ «В вагоне», журнал «Зритель» № 9, 1881 г.
6. Кургузов В.Л. Культурные смыслы образа русского леса как плод символического воображения // Культура и цивилизация. 2016. № 2. С. 172-187.

[1] Первая литературная обработка сказки была сделана В.И.Далем в 1832 году

[2] В «Толковом словаре русского языка» Д.Н.Ушакова (1935-1940) Т.4 впервые даётся его значение - животное из отряда грызунов, похожее на белку, подверженное длительной зимней спичке. Однако есть его первый перевод в «Полном англо-русском словаре» А.Александрова (1909)

[3] Это слово заимствовано их хинди английскими поселенцами в Индии и наряду со словами verandah, cashmere , punch,pyjama и др. стало общеупотребительным в метрополии уже во второй половине XIX века

[4] Ф.Холл, один из первых авторов Оксфордского словаря английского языка, писал в своей книге “ Modern English ” (1873) о том, что слово « джунгли » наиболее точно передаёт значение распространенного во многих странах объекта дикой природы – густого первобытного леса