Противодействие семейному (бытовому) насилию за последние годы стало самостоятельным направлением уголовно-правовой политики Узбекистана.

Закон «О защите женщин от притеснения и насилия» 2019 года ввёл охранный ордер и систему реабилитации пострадавших, а Закон от 11 апреля 2023 года № ЗРУ-829 дополнил Уголовный кодекс статьёй 126–1 «Семейное (бытовое) насилие». Согласно статье 3 Закона Республики Узбекистан от 2 сентября 2019 г. № ЗРУ-561 «О защите женщин от притеснения и насилия», насилие определяется как противоправное действие (бездействие) в отношении женщин, посягающее на жизнь, здоровье, половую неприкосновенность, честь, достоинство и иные охраняемые законом права и свободы посредством применения либо угрозы применения физического, психологического, полового или экономического воздействия. При этом содержание семейного (бытового) насилия конкретизировано в разъяснениях Пленума Верховного суда Республики Узбекистан от 20 ноября 2023 г. № 30, согласно которым оно включает умышленные деяния физического, психического, экономического или сексуального характера, совершаемые в отношении другого члена семьи и нарушающие его права, свободы и законные интересы [2].

Вместе с тем усиление ответственности за насилие закономерно ставит и обратный вопрос: как должен оцениваться вред, причинённый самим пострадавшим лицу, систематически применяющему насилие, если такой вред причинён в целях защиты жизни, здоровья или иных охраняемых законом интересов. Данный вопрос имеет особое значение потому, что семейное насилие отличается от иных форм посягательства своей длительностью, повторяемостью, психологическим давлением, экономической зависимостью и неравенством положения сторон конфликта.

В соответствии со статьёй 37 Уголовного кодекса Республики Узбекистан не является преступлением действие, совершённое в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности или прав обороняющегося либо другого лица, интересов общества или государства от противоправного посягательства путём причинения посягающему вреда, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны [1].

Превышением пределов признаётся явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства. Уголовнқй кодекс прямо устанавливает, что право на необходимую оборону принадлежит лицу независимо от имевшейся возможности избежать посягательства либо обратиться за помощью к другим лицам или органам власти.

Из содержания нормы следует принципиально важный вывод: законодатель не возлагает на обороняющегося обязанность сначала искать помощь государства или покидать место конфликта. Превышение пределов обороны образует привилегированные составы, предусмотренные статьями 100 и 107 УК РУз.

Постановление Пленума Верховного суда Республики Узбекистан от 20 декабря 1996 г. № 39 «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно-опасных посягательств» разъяснил, что законодательство о необходимой обороне распространяется и на случаи защиты интересов других лиц, что гражданин не обязан спасаться бегством и что при оценке действий защищавшегося следует учитывать характер и опасность посягательства, его внезапность, интенсивность и возможности обороняющегося по отражению нападения, а не только тяжесть причинённого вреда [2].

Эти позиции сами по себе прогрессивны, однако построены на модели однократного конфликта между посторонними лицами. В то время как, семейное насилие устроено принципиально иначе. Оно носит длящийся, циклический и эскалирующий характер; агрессор и пострадавший проживают в общем жилище; пострадавший экономически и психологически зависим, а перерывы между эпизодами насилия являются не прекращением опасности, а её фазой.

В уголовном праве Узбекистана необходимая оборона традиционно раскрывается через условия правомерности, относящиеся к посягательству и к защите [3], однако специфика насилия внутри семьи в этой системе не учитывается.

Однако оценка правомерности защиты жертвы семейного насилия по-прежнему производится на основе разъяснений, данных почти за тридцать лет до того, как семейное насилие стало самостоятельным составом преступления. Анализ действующего регулирования позволяет выделить пять взаимосвязанных проблем.

Первая проблемой является отсутствиее предшествующей истории насилия в перечне обстоятельств, подлежащих учёту.

В постановлении Пленума № 39 этот перечень сформулирован применительно к самому эпизоду: характер и опасность посягательства, его внезапность, интенсивность, возможности обороняющегося. Предшествующие избиения, угрозы и запугивание в него не входят и в лучшем случае учитываются как смягчающее обстоятельство при назначении наказания, то есть уже после признания лица виновным.

Наиболее развёрнутое решение предлагает канадское право. Статья 34 Уголовного кодекса Канады заменила прежние казуистические нормы единым критерием разумности действий в конкретных обстоятельствах и закрепила открытый перечень факторов, которые суд обязан учитывать [4].

К их числу относятся неизбежность применения силы и наличие иных средств реагирования; относительные физические характеристики сторон, включая рост, возраст и пол; характер, продолжительность и история отношений между сторонами, в том числе имевшее место ранее применение силы или угрозы её применения; история взаимодействия сторон; соразмерность реакции.

Эти положения прямо выводятся из решения Верховного суда Канады по делу R. v. Lavallee, признавшего, что поведение женщины, длительно подвергавшейся насилию, не может оцениваться по мерке стороннего наблюдателя, а сам факт того, что она ранее не покинула отношения, не лишает её права на самозащиту [5]. Суд признал релевантными экспертные сведения о психологических последствиях систематического насилия и способности потерпевшей воспринимать угрозу.

Аналогичная научная позиция развивается в современной российской литературе: системный характер домашнего насилия предлагается учитывать при установлении состояния необходимой обороны и превышения ее пределов [6]. При этом «синдром избиваемой женщины» (battered woman syndrome) не должен превращаться в самостоятельное основание освобождения от ответственности; его значение заключается в объяснении восприятия опасности и поведения лица в конкретной ситуации.

Для Узбекистана целесообразно закрепить в разъяснениях Верховного суда правило, согласно которому при решении вопроса о наличии необходимой обороны по делам, связанным с семейным насилием, суд обязан оценивать не только непосредственно предшествующий эпизод, но и предшествующую историю насилия, угроз, преследования, принуждения и иных форм контроля. Такое положение позволит перейти от оценки конфликта как единичного бытового эпизода к оценке его фактического контекста.

Второй проблемой выступает критерий превышения пределов обороны.

Формула «явное несоответствие защиты характеру и опасности посягательства» на практике сводится к сопоставлению фактически причинённого вреда с вредом угрожавшим, против чего прямо предостерегал Пленум.

В делах о семейном насилии такое сопоставление структурно невыгодно для обороняющейся стороны: физически более слабый человек способен остановить нападение, как правило, лишь при помощи предмета, используемого в качестве оружия, что немедленно создаёт видимость несоразмерности.

Кроме того, опасность при семейном насилии не всегда выражается только в конкретном физическом действии. Лицо, которое ранее неоднократно угрожало убийством, применяло насилие и осуществляло контроль над пострадавшим, создаёт существенно большую объективную опасность, чем лицо, впервые вступившее в бытовой конфликт.

Английское право отреагировало на эту асимметрию не расширением обороны, а самостоятельным частичным защитным механизмом. Разделы 54–55 Закона о коронерах и правосудии 2009 года ввели вместо провокации институт утраты самоконтроля, прямо указав, что утрата самоконтроля не обязана быть внезапной, и признав квалифицирующим поводом страх серьёзного насилия со стороны потерпевшего [7].

Реформа была прямо мотивирована делами женщин, реагировавших на длительное домашнее насилие с отсрочкой во времени; успешная ссылка на эту норму исключает квалификацию содеянного как тяжкого убийства.

Третья проблема носит прикладной характер и подтверждается эмпирическими данными. Анализ 43 судебных актов по делам о гендерном насилии, рассмотренных с ноября 2023 по октябрь 2024 года, выявил устойчивую практику взаимного возложения ответственности: если пострадавшая в ответ на агрессию защищает себя, её действия квалифицируются не как оборона, а как самостоятельное правонарушение по статье 59–2 КоАО, вследствие чего агрессор приобретает статус пострадавшего, а пострадавшая — статус агрессора [8].

В частности, в одном из изученных административных дел женщина, оцарапавшая лицо избивавшего её нетрезвого мужа, была привлечена к ответственности наравне с ним.

Причина, как отмечают исследователи, состоит в непонимании следователями и судьями механизмов семейного насилия и природы реактивной агрессии.

Здесь полезен опыт России, где Пленум Верховного Суда прямо разъяснил, что основанием оправдательного приговора при правомерном причинении вреда в состоянии необходимой обороны является отсутствие в деянии состава преступления, а обязанность опровергнуть доводы о необходимой обороне лежит на стороне обвинения; все сомнения в наличии состояния обороны толкуются в пользу подсудимого [9].

Анализ проблем, изложенных выше, показывает необходимость изложения постановления Пленума Верховного суда № 39 в новой редакции либо принятия отдельного постановления о судебной практике по делам, связанным с семейным (бытовым) насилием.

Четвертая проблема является доказательственной. Особенность дел о семейном насилии состоит в том, что значительная часть противоправных действий происходит в закрытой семейной среде. Поэтому доказательства нередко фрагментарны: очевидцы отсутствуют, медицинские документы оформляются спустя время, а пострадавший может не сообщать о насилии из-за страха, зависимости или угроз.

Кроме того, восприятие реальности опасности лицом, длительно подвергавшимся насилию, отличается от восприятия постороннего наблюдателя, однако процессуальных механизмов установления этого обстоятельства по делам данной категории фактически не применяется.

Американская практика демонстрирует обе крайности такого подхода. В деле State v. Kelly Верховный суд Нью-Джерси признал допустимым экспертное заключение о синдроме подвергшейся насилию женщины как средство объяснения присяжным разумности страха подсудимой [10].

Напротив, в деле State v. Norman Верховный суд Северной Каролины отказал в инструктировании присяжных о самообороне, указав, что неопределённые опасения относительно того, что спящий муж может сделать в будущем, не свидетельствуют о страхе неминуемой смерти или тяжкого вреда в момент причинения смерти [10].

Сопоставление этих решений показывает, что экспертное знание о психологии длящегося насилия само по себе не заменяет юридического критерия и не должно превращаться в самостоятельное основание освобождения от ответственности, однако без него суд лишён средств для правильного установления фактической стороны дела.

Исходя из этого, в разъяснениях Пленума следует предусмотреть, что по делам, в которых обвиняемый ссылается на систематическое семейное (бытовое) насилие со стороны потерпевшего, назначение комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы для установления психического состояния обвиняемого и особенностей восприятия им опасности является обязательным, а её выводы подлежат оценке наряду с иными доказательствами.

Кроме того, в обязательный предмет доказывания по таким делам необходимо включить материалы об охранных ордерах, обращениях в органы внутренних дел, медицинские учреждения и центры социальных услуг, переписку, аудио- и видеозаписи, а также показания родственников и соседей.

При этом непредставление пострадавшим многочисленных предыдущих заявлений само по себе не должно рассматриваться как доказательство отсутствия систематического насилия.

Заключение

В заключение можно отметить, что институт необходимой обороны в Узбекистане построен на модели однократного посягательства между посторонними лицами и в этом виде структурно не приспособлен к ситуациям семейного насилия.

Реформа 2023–2024 годов, криминализовав семейное насилие, не затронула статью 37 УК и разъяснения Пленума 1996 года, вследствие чего между основаниями ответственности агрессора и правовыми средствами самозащиты пострадавшего образовался разрыв.

Этот разрыв проявляется в узком понимании наличности посягательства, в отсутствии предшествующей истории насилия в перечне учитываемых обстоятельств, в сведении критерия «явного несоответствия» к сопоставлению тяжести вреда, в практике взаимного вменения ответственности и в отсутствии процессуальных средств установления особенностей восприятия опасности.

Сравнительный анализ показывает, что в развитых правовых системах эти задачи решаются через законодательный перечень учитываемых факторов, через самостоятельный частичный защитный механизм, через конструкцию длящейся опасности, через разъяснения о моменте возникновения состояния обороны и распределении бремени доказывания, через допустимость специального экспертного знания, но сходятся в признании того, что предшествующая история насилия имеет юридическое, а не только смягчающее значение.

По нашему мнению, систематичность и длительность семейного (бытового) насилия должны получить самостоятельное юридическое значение как обстоятельство, подлежащее установлению и оценке при решении вопроса о наличии состояния необходимой обороны и её пределах.

Такое решение не расширяет пределы правомерного причинения вреда и не превращает принадлежность лица к категории пострадавших от насилия в автоматическое основание правомерности, а лишь приводит правовую оценку в соответствие с фактической природой явления, ответственность за которое уже установлена статьёй 126–1 УК Республики Узбекистан.

Литература:

1. Уголовный кодекс Республики Узбекистан от 22 сентября 1994 г. № 2012. // URL: https://lex.uz/ru/docs/111457
2. Постановление Пленума Верховного суда Республики Узбекистан от 20 декабря 1996 г. № 39 «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно-опасных посягательств» // https://lex.uz/ru/docs/1442645
3. Рустамбаев М. Х. Курс уголовного права Республики Узбекистан. Общая часть. — Ташкент: ТГЮИ, 2009.
4. Criminal Code of Canada (R. S. C. 1985, c. C-46), s. 34, в ред. Citizen’s Arrest and Self-defence Act, S.C. 2012, c. 9. URL: https://laws-lois.justice.gc.ca/eng/acts/C-46/section-34.html; R. v. Lavallee, [1990] 1 S. C. R. 852; R. v. Malott, [1998] 1 S. C. R. 123.
5. R. v. Lavallee, 1990 CanLII 95 (SCC), [1990] 1 SCR 852
6. Наумов Д. М., Павленко А. А., Иваничева Е. Д. и др. Особенности применения норм о необходимой обороне по делам о домашнем насилии // «Новизна. Эксперимент. Традиции». 2024. Т. 10. Вып. 1 (25).
7. Coroners and Justice Act 2009 (UK), ss. 54–55. URL: https://www.legislation.gov.uk/ukpga/2009/25
8. Матвиенко И., Худайбергенова Н. Гендерное насилие в Узбекистане: доступность услуг для пострадавших и анализ судебной практики. — Ташкент: EWMI, 2024. URL: https://nemolchi.uz/wp-content/uploads/2025/05/analiz-sudebnoj-praktiki-po-gbv_ru.pdf
9. Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 сентября 2012 г. № 19 «О применении судами законодательства о необходимой обороне и причинении вреда при задержании лица, совершившего преступление» // https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_135861/
10. State v. Norman, 324 N.C. 253, 378 S.E.2d 8 (1989); State v. Kelly, 97 N.J. 178, 478 A.2d 364 (1984); Walker L. E. The Battered Woman Syndrome. 4th ed. — New York: Springer Publishing Company, 2017.