Право родителей на воспитание ребенка нельзя рассматривать как обычное личное право взрослого. По смыслу семейного законодательства родитель не только вправе воспитывать ребенка, выбирать способы общения, обучения и бытовой организации семьи, но и обязан заботиться о здоровье, физическом, психическом, духовном и нравственном развитии ребенка, а также действовать без ущерба для его интересов [8]. Поэтому в семейных спорах суд фактически оценивает не формальное наличие у отца или матери статуса родителя, а то, как этот статус используется в реальной жизни.

Проблема появляется, когда родитель прикрывается правом на воспитание, используя его против ребенка или другого родителя: запрещает общение без серьезных причин, давит на ребенка эмоционально, вовлекает его во взрослый конфликт, срывает обучение, медицинскую помощь или нормальный режим жизни. В таких ситуациях право перестает выполнять свое назначение и становится способом причинения вреда. Общий запрет злоупотребления правом закреплен в гражданском законодательстве: не допускаются действия исключительно с намерением причинить вред, обход закона с противоправной целью и иное заведомо недобросовестное осуществление прав [2].

В семейных отношениях этот подход применяется осторожно, потому что здесь нельзя механически переносить гражданско-правовые конструкции. Воспитание всегда связано с оценкой поведения, мотивов, привычек семьи, возраста ребенка, его привязанности и степени влияния конфликта на развитие. Именно поэтому отсутствие в Семейном кодексе РФ точного определения злоупотребления родительскими правами остается серьезной проблемой: суды вынуждены каждый раз самостоятельно отделять грубое нарушение интересов ребенка от ошибок воспитания, эмоционального конфликта или бытовой неустроенности.

В научной литературе справедливо отмечается, что пределы осуществления семейных прав до сих пор описаны менее четко, чем пределы гражданских прав, хотя именно эта неопределенность сильнее всего влияет на судебные решения [10, с. 665].

На практике злоупотребление родительскими правами обычно проявляется не в одном действии, а в устойчивой линии поведения. Например, один родитель может заявлять о заботе о ребенке, но фактически использовать его как средство давления при разводе: не передавать документы, менять место проживания без согласования, скрывать информацию о школе и лечении, запрещать звонки, внушать ребенку страх перед другим родителем. Другой вариант связан с противоположной ситуацией, когда родитель требует общения, но приходит к ребенку нерегулярно, нарушает договоренности, настраивает его против семьи, где он постоянно живет, и после этого обвиняет другого родителя в препятствовании общению.

В обоих случаях суду важно выяснить, что именно нарушает интересы ребенка: действия одного родителя, действия обоих или сама длительность конфликта. Поэтому злоупотребление не должно устанавливаться только по факту жалоб. Нужны доказательства: заключение органа опеки, характеристики из школы или детского сада, медицинские документы, переписка, свидетельские показания, результаты психологического обследования, сведения о фактическом участии родителя в жизни ребенка.

Особенно часто ошибка возникает тогда, когда стороны подменяют юридический спор моральной оценкой поведения друг друга. Родитель может быть неприятен бывшему супругу, иметь новый брак, иной стиль общения или спорные взгляды на воспитание, но это само по себе не доказывает злоупотребление. Для суда важен не образ «плохого» взрослого, а связь между его конкретными действиями и вредом ребенку. Если такой связи нет, вмешательство государства становится чрезмерным. Если же связь подтверждается, суд должен не ждать наступления необратимых последствий, а применять меры защиты своевременно.

При этом нельзя забывать, что ребенок не является доказательством в споре взрослых. Его опрос должен проводиться спокойно, без давления и без ожидания, что он сам решит судьбу родителей. Чем точнее суд формулирует вопросы специалистам и органу опеки, тем меньше риск получить общие выводы вроде «ребенок привязан к матери» или «отец хочет участвовать в воспитании». Для дела важнее другое: безопасно ли общение, кто создает препятствия, как ребенок реагирует после встреч, можно ли восстановить отношения постепенно и какие условия для этого нужны.

Я. С. Калюжная указывает, что злоупотребление родительским правом становится самостоятельным основанием для лишения родительских прав только тогда, когда использование права противоречит интересам ребенка и создает вредные последствия для его развития [3, с. 139]. При этом лишение родительских прав нельзя превращать в удобный способ наказать бывшего супруга. Данные судебной статистики показывают высокую практическую значимость таких дел: в 2024 году судами РФ было рассмотрено 30 017 дел о лишении родительских прав, из них требования удовлетворены по 24 952 делам, а по делам об ограничении родительских прав из 6 060 рассмотренных удовлетворено 4 868 [9].

Эти цифры показывают не только масштаб проблемы, но и риск формального подхода: при большом количестве дел суду особенно важно не подменять анализ интересов ребенка шаблонной ссылкой на конфликт родителей. Показательной является позиция Верховного Суда РФ по делу № 78-КГ23–24-К3, где было подчеркнуто, что лишение родительских прав является крайней мерой и требует установления такого характера злоупотребления, при котором защитить ребенка более мягкими средствами невозможно [5]. Такой подход представляется правильным, потому что лишение родительских прав влечет для семьи самые тяжелые последствия: родитель утрачивает право на личное воспитание, общение и участие в решении вопросов жизни ребенка, а ребенок часто переживает это не как юридическую защиту, а как окончательный разрыв с частью собственной семьи.

Отдельная сложность возникает в делах, где ребенок уже втянут в конфликт лояльности. Внешне он может уверенно говорить, что не хочет видеть одного из родителей, но за этим иногда стоит не свободная позиция, а страх потерять любовь другого родителя, давление взрослых, внушенные оценки или длительное проживание в атмосфере вражды. О. Ф. Савина и Ф. С. Сафуанов показывают, что конфликт лояльностей влияет на психологическое состояние ребенка и должен оцениваться с учетом динамики отношений, а не только по отдельным высказываниям несовершеннолетнего [7, с. 44]. Поэтому мнение ребенка важно, но оно не должно рассматриваться судом изолированно. Чем младше ребенок и чем сильнее конфликт между взрослыми, тем осторожнее нужно проверять, как сформировалась его позиция.

Вместе с тем нельзя игнорировать и обратную ситуацию: иногда отказ ребенка от общения связан с реальным насилием, унижением, пренебрежением, зависимостью родителя или постоянным нарушением обещаний. Тогда требование второго родителя «обеспечить общение любой ценой» тоже может стать формой давления на ребенка. В связи с этим суду нужен не формальный выбор между правами матери и отца, а проверка конкретного риска для ребенка. М. С. Андреянова обоснованно связывает возможность ограничения родительских прав с опасностью оставления ребенка с родителем при длительном межличностном конфликте, когда сохранение прежнего порядка отношений уже само по себе поддерживает вредную ситуацию [1, с. 197].

Наиболее трудным остается вопрос о границе между злоупотреблением правом и ненадлежащим исполнением родительских обязанностей. Не всякая педагогическая ошибка или ссора с подростком означает злоупотребление.

Если родитель в целом заботится о ребенке, сотрудничает со школой, органами опеки, а конфликт можно снизить с помощью мер предупреждения, определением порядка общения, сопровождения психолога или ограничения отдельных действий, лишение прав будет чрезмерным.

Другое дело, когда родитель осознает вред, но продолжает использовать ребенка как инструмент своей позиции, игнорирует решения суда, системно препятствует образованию, медицинской помощи или безопасному общению, а также вовлекает ребенка в противоправное или антиобщественное поведение. К. Е. Константинова и А. А. Проненкова отмечают, что проблемы правовой регламентации родительских прав связаны именно с недостаточной определенностью признаков злоупотребления и оснований для лишения родительских прав [4, с. 175].

Практически полезным было бы и более активное использование промежуточных мер. Например, до решения вопроса о лишении прав суд может определить временный порядок общения, обязать родителей не препятствовать обследованию ребенка, запросить сведения из школы, привлечь психолога, проверить исполнение прежних судебных актов. Такой подход снижает риск того, что один родитель успеет полностью оторвать ребенка от другого, а второй будет вынужден годами доказывать уже сформированное отчуждение. Одновременно это защищает ребенка от навязанных встреч, если имеются признаки насилия, угроз, зависимости или иного опасного поведения.

Еще одна проблема состоит в исполнении судебных решений. Даже правильно вынесенное решение о порядке общения часто остается на бумаге, если родитель, с которым живет ребенок, формально соглашается, но фактически переносит встречи, не берет телефон, ссылается на болезнь без подтверждений или создает у ребенка тревогу перед каждой встречей. В таких случаях злоупотребление проявляется не в содержании родительского права, а в недобросовестном процессуальном и фактическом поведении после суда. Поэтому оценка должна охватывать не только обстоятельства до обращения в суд, но и то, как родители исполняют уже установленные обязанности.

Для правоприменения было бы полезно закрепить минимум критериев: наличие у родителя права, использование этого права вопреки его назначению, вред или реальная угроза вреда ребенку, виновность поведения, повторяемость либо грубость нарушения, невозможность защиты интересов ребенка более мягкой мерой. Такой перечень не должен быть закрытым, но он помог бы судам объяснять решения более ясно. Такой стандарт делает решение понятным для сторон и позволяет проверить, действительно ли мера направлена на защиту ребенка, а не на победу одного родителя в личном конфликте в каждом случае.

Важную роль здесь играют органы опеки. Их заключение часто становится центральным доказательством, однако на практике качество обследований условий жизни ребенка различается: где-то специалисты подробно изучают условия жизни, беседуют с ребенком, школьными учителями и родственниками, а где-то ограничиваются бытовым осмотром квартиры и общими фразами. Концепция совершенствования деятельности органов опеки и попечительства в отношении несовершеннолетних граждан, утвержденная в 2025 году, предусматривает изменение организационной структуры, развитие комплексных центров защиты прав детей и переход к более единым подходам в работе органов опеки [6]. Это важно, потому что спор о воспитании ребенка нельзя решить только юридически. Суду нужны надежные сведения о повседневной жизни ребенка, эмоциональной обстановке, способности родителей договариваться и выполнять рекомендации.

Анализ теоретических и правоприменительных аспектов позволяет сделать вывод, что под злоупотреблением родительскими правами следует понимать виновное использование родителем своих возможностей не для воспитания и защиты ребенка, а вопреки его интересам. В связи с чем, главная задача правоприменителя состоит не в том, чтобы выбрать «лучшего» родителя, а в том, чтобы прекратить вредное поведение и сохранить для ребенка столько семейных связей, сколько возможно без угрозы его безопасности. Для этого судебная практика должна двигаться к более подробной мотивировке решений: какие действия признаны злоупотреблением, чем подтвержден вред ребенку, почему недостаточно порядка общения, предупреждения, ограничения прав или контроля органов опеки. Такой подход снижает риск произвольного вмешательства в семью и одновременно защищает ребенка там, где родительское право фактически превращается в средство давления, мести или контроля.

Литература:

1. Андреянова М. С. Межличностный конфликт ребенка и родителя как основание ограничения родительских прав // Психология и право. — 2025. — Т. 15, № 3. — С. 193–205. — DOI: 10.17759/psylaw.2025150313.
2. Гражданский кодекс Российской Федерации. Часть первая: Федеральный закон от 30.11.1994 № 51-ФЗ: ред. от 31.07.2025, с изм. от 25.03.2026. — Текст: электронный // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: https://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&nd=102033239 (дата обращения: 12.06.2026).
3. Калюжная Я. С. Злоупотребление правом как основание для лишения родительских прав // Вестник Хакасского государственного университета им. Н. Ф. Катанова. — 2025. — № 2. — С. 137–141.
4. Константинова К. Е., Проненкова А. А. Родительские права в семейном законодательстве: проблемы правовой регламентации, особенности злоупотребления родительскими правами и основания для лишения родительских прав // Epomen. Global. — 2025. — № 58. — С. 172–178.
5. Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации от 29.08.2023 № 78-КГ23–24-К3. — Текст: электронный // Верховный Суд Российской Федерации. — URL: https://vsrf.ru/lk/practice/cases/11790026 (дата обращения: 12.06.2026).
6. Распоряжение Правительства Российской Федерации от 16.05.2025 № 1217-р «Об утверждении Концепции совершенствования деятельности органов опеки и попечительства в отношении несовершеннолетних граждан». — Текст: электронный // Правительство Российской Федерации. — URL: http://government.ru/docs/all/158995/ (дата обращения: 12.06.2026).
7. Савина О. Ф., Сафуанов Ф. С. Судебно-психологическая экспертная оценка конфликта лояльностей ребенка при судебных спорах между родителями о его воспитании // Психология и право. — 2024. — Т. 14, № 3. — С. 39–49. — DOI: 10.17759/psylaw.2024140304.
8. Семейный кодекс Российской Федерации: Федеральный закон от 29.12.1995 № 223-ФЗ: ред. от 23.03.2026, с изм. от 15.05.2026. — Текст: электронный // Официальный интернет-портал правовой информации. — URL: https://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&nd=102038925 (дата обращения: 12.06.2026).
9. Судебная статистика РФ. Показатели по отдельным категориям дел за 2024 год. — Текст: электронный // Судебная статистика РФ. — URL: https://stat.xn––7sbqk8achja.xn–p1ai/stats/gr/t/22/s/21 (дата обращения: 12.06.2026).
10. Ульянова М. В. Пределы осуществления семейных прав // Вестник Пермского университета. Юридические науки. — 2022. — Вып. 58. — С. 658–682. — DOI: 10.17072/1995–4190–2022–58–658–682.