В истории изучения творчества А. П. Чехова давно утвердилась мысль о принципиальном различии между «Антошей Чехонте» — автором юмористических рассказов 1880-х годов — и зрелым Чеховым — создателем «палаты № 6», «Скучной истории», поздних пьес. Однако, как справедливо отмечает А. Д. Степанов, «разноприродность писательских идентичностей Антона Чехова и Антоши Чехонте» не отменяет глубинной преемственности, обнаруживаемой на уровне поэтических принципов [5, с. 6].

Особый интерес в этом контексте представляет категория «случая». В чеховедении давно закрепилось понимание того, что зрелая проза писателя строится на принципиально иной, чем у его предшественников, организации событийного ряда. А. П. Чудаков в фундаментальном труде «Поэтика Чехова» ввел понятие «случайностной организации» как ключевой характеристики чеховского художественного мира [9]. Однако, как отмечает О. В. Овчарская, «эта тема редко рассматривается в связи с ранним творчеством, которое чаще всего характеризуется как новеллистическое» [1].

Настоящая статья ставит целью восполнить этот пробел и доказать, что категория «случая» начинает формироваться как системообразующий принцип уже в ранних рассказах Чехова 1880–1883 годов, хотя и в иной, преимущественно комической, модальности, чем в зрелый период.

Материалом исследования послужили рассказы А. П. Чехова, опубликованные в 1880–1883 гг. в журналах «Стрекоза», «Будильник», «Зритель», «Осколки» и вошедшие впоследствии в собрания сочинений. Методологическую основу составляет структурно-нарратологический подход, разработанный в работах А. П. Чудакова, дополненный элементами лингвостилистического анализа.

Прежде чем перейти к анализу конкретных текстов, необходимо определить, что именно понимается под «случаем» в системе чеховской поэтики. А. П. Чудаков в работе «Поэтика Чехова» писал, что в отличие от традиционной реалистической прозы, где событие мотивировано характером героя, социальными обстоятельствами или авторской идеей, у Чехова «событие может произойти без всякой видимой причины, быть спровоцированным случайной деталью, не имеющей отношения к логике характера» [2, с. 187].

Эта особенность, по мысли Чудакова, связана с принципиально иным отношением к категории причинности. Чеховский мир «не знает жесткой детерминированности» [9]; в нем сосуществуют равновозможные линии развития сюжета, и выбор между ними часто определяется не законами жанра или характерологии, а именно «случаем».

Однако в ранних рассказах, как показывает О. В. Овчарская, эта тенденция соседствует с противоположной — ориентацией на «годовой цикл, повседневность, обыденность», с одной стороны, и «злободневность, актуальные события» — с другой [1]. Именно это напряжение между предсказуемым, циклическим и внезапным, случайным создает специфику ранней чеховской поэтики.

Важным контекстом, который необходимо учитывать при анализе ранних рассказов, является их принадлежность к системе «малой прессы» 1880-х годов. Как отмечает А. В. Коротаев, «календарь являлся лишь традиционным кругом, по которому совершали свое движение эти журналы, в значительной мере они шли за газетой, газетным репортажем, отражавшим ту или иную злобу дня». Новое событие описывалось в устоявшихся, хорошо знакомых читателю формах сценки, фельетона, мелочишки, что позволяло увидеть в новом что-то уже знакомое, “стирало” новизну и актуализировало обыденность. Событие становилось несобытийным» [1].

Именно в этом контексте следует рассматривать чеховскую разработку категории «случая»: случай выступает как механизм, нарушающий предсказуемость циклического быта и одновременно — как объект иронии, поскольку сам этот «случай» часто оказывается мнимым, подчиненным тем же законам повседневности.

Одним из наиболее очевидных способов введения категории случая в ранних рассказах Чехова являются специфические языковые маркеры. Анализ текстов 1880–1883 гг. позволяет выделить три основные группы таких маркеров.

1. Лексемы «вдруг», «внезапно» и их функции. Наиболее частотным маркером случайности в ранней прозе Чехова является наречие «вдруг». Примечательно, что сам писатель неоднократно обыгрывает этот прием в своих рассказах, демонстрируя рефлексию над литературной условностью. Хрестоматийный пример содержится в рассказе «Смерть чиновника» (1883), где повествователь, только что употребив это слово, комментирует его узуальность: «Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства, но вдруг… В рассказах часто встречается это „но вдруг“. Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось…» [10, с. 14].

Этот пассаж представляет собой не просто стилистическую игру, но важное теоретическое высказывание о природе сюжетообразования. Как отмечает А. П. Чудаков, «в 1883 году вмешательство рассказчика в повествование уменьшается во всех видах рассказов», однако «в оценках, выраженных в отдельных словах, рассказчик сохраняет прежнюю свою активность» [8]. Именно таким «оценочным» словом становится «вдруг», которое, с одной стороны, маркирует сюжетный поворот, а с другой — иронически дистанцирует повествователя от этого приема.

В рассказе «Скверный мальчик» (1883) — первоначальное название «Злой мальчик» — аналогичный маркер вводит переломный момент в отношениях влюбленных: «И вдруг, когда они были уже на пароходе, он, к великому их ужасу, увидел Ивана Ивановича, который, стоя на берегу, делал им вслед ручкой» [10, с. 55].

Здесь «вдруг» не получает метатекстового комментария, но его функция остается той же: обозначить вмешательство внешней, случайной силы в идиллический ход событий.

2. Вопросительно-восклицательные конструкции. Вторую группу маркеров составляют риторические вопросы и восклицания, в которых повествователь или персонаж фиксируют необъяснимость происходящего. В рассказе «Радость» (1883) герой, чей поступок (переезд лошадью спящего человека) неожиданно приносит ему известность, восклицает: «Неужели это мне? Неужели это я?» [10, с. 32].

Здесь случайность происшествия (пьяный поступок, не имевший последствий для пострадавшего) и случайность его последствий (попадание в газету) соединяются, порождая комический эффект. Однако, как показывает анализ О. В. Овчарской, за этой комикой просвечивает более глубокая тема: «новое событие описывалось в устоявшихся, хорошо знакомых читателю формах», но у Чехова эти формы начинают работать иначе [1].

В рассказе «Хамелеон» (1884, хронологически примыкает к рассматриваемому периоду) подобная конструкция возникает в момент, когда городовой Очумелов не может определить, кому принадлежит собака, укусившая Хрюкина. Его нерешительность, многократные пересмотры решения, подаваемые через вопрос «чьясобака?», создают эффект «случайной» зависимости приговора от внешнего обстоятельства — принадлежности собаки.

3. Неожиданные сюжетные повороты. Третью группу составляют сюжетные повороты, которые не маркированы специальными лексемами, но воспринимаются как случайные в силу своей немотивированности логикой характера или ситуации. Классический пример — финал рассказа «Толстый и тонкий» (1883). Встреча двух бывших однокашников развивается по предсказуемой схеме: воспоминания, обмен новостями. Однако случайное сообщение тонкого о том, что он «дослужился до коллежского асессора», и встречное — толстого о том, что он «уже тайный советник», вызывает мгновенную трансформацию поведения тонкого: «Тонкий вдруг побледнел, окаменел, но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой; казалось, от лица и глаз его посыпались искры» [10, с. 28].

А. П. Чудаков в своем анализе повествования Чехова отмечает, что именно в 1883 году «голос повествователя включается в текст во всех видах — и в качестве отдельных эпитетов, выражающих иронию, и в виде комических афоризмов и восклицаний, комментариев по поводу фабульных ходов» [8]. В «Толстом и тонком» эта повествовательная активность направлена на подчеркивание именно случайного, внешнего характера произошедшей трансформации.

Специфика категории «случая» в ранних рассказах Чехова определяется их принадлежностью к юмористической традиции. Как отмечает О. В. Овчарская, в юмористических журналах 1870–1880-х годов складывается особый жанр, который А. П. Чудаков назвал «юмористической физиологией»: «в облегченно-комической или пародийной форме излагается история какой-либо профессии, обычая, института, привычки, моды» [1].

В рамках этого жанра «случай» выполняет две противоположные функции. С одной стороны, он служит средством типизации: случайный эпизод позволяет высветить типические черты персонажа или среды. С другой стороны, именно случайность происшествия становится объектом насмешки над «типическим» сознанием, которое стремится подвести любой случай под общее правило.

Этот механизм хорошо виден в рассказе «Смерть чиновника». Червяков, случайно чихнувший на генерала в театре, не может принять этот эпизод как случайность, не имеющую последствий. Его сознание, воспитанное на представлении о строгой иерархической детерминированности социальной жизни, настойчиво требует «осмысления» случая, превращения его в событие со значением. Комизм ситуации, как показывает А. П. Чудаков, возникает именно из этого конфликта между объективной случайностью и субъективной потребностью в детерминации [9].

Важно отметить, что в рассказах 1883 года этот комический механизм начинает усложняться. Как отмечает А. Д. Степанов, «в коллективной монографии “Ранний Чехов: проблемы поэтики” авторы доказывают пародийность рассказов Чехонте, демонстрируют его новаторство в трактовке традиционной для русской литературы темы “маленького человека”, изобретение им новых способов передачи человеческого восприятия» [5, с. 4].

Именно в разработке категории «случая» это новаторство проявляется наиболее отчетливо. В отличие от традиционной юмористики, где случай служил исключительно комическим целям, у Чехова он становится способом передачи специфики человеческого восприятия — той самой «человеческой субъективности», которая, по мысли И. Н. Сухих, составляет центр позднего чеховского творчества [7].

Сопоставление ранних рассказов (1880–1883) с произведениями зрелого Чехова позволяет выявить как преемственность, так и существенные трансформации в разработке категории «случая».

В зрелый период «случай» утрачивает комическую окраску и становится способом философской проблематизации бытия. В «Скучной истории» (1889) профессор Кайзеров фиксирует случайность окружающего мира как источник экзистенциальной тревоги. В «Даме с собачкой» (1899) случайное знакомство в Ялте оборачивается судьбоносной встречей, но сам статус «случайности» этого знакомства остается неопределенным: возможно, это была случайность, а возможно — судьба.

Однако, как показывает А. П. Чудаков, уже в ранних рассказах намечены те принципы организации повествования, которые впоследствии приведут к формированию «случайностной» поэтики. В частности, в 1883 году «вмешательство рассказчика в фабулу отмечено только в 48 % рассказов», и «изменился и характер этих вмешательств-отступлений. Это уже не прежние развернутые беседы с читателем, а небольшие, в две-три строки, обращения к нему» [8].

Эта трансформация нарративной структуры непосредственно связана с изменением статуса «случая» в художественном мире Чехова. По мере того как повествователь перестает комментировать происходящее и открыто иронизировать над персонажами, «случай» перестает быть исключительно комическим приемом и начинает восприниматься как объективная характеристика самой реальности.

В. Б. Катаев, характеризуя «чеховские доминанты», отмечает, что «художественное мышление» Чехова «проявляется в особом типе повествования, где значимость события определяется не его местом в иерархии сюжетных функций, а его связью с общим потоком жизни» [3, с. 112]. Именно эта установка — на включение «случайного» в структуру «жизненного потока» — формируется уже в ранней прозе.

Проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы.

Во-первых, категория «случая» является структурообразующим принципом уже в ранних рассказах А. П. Чехова 1880–1883 гг. Она реализуется на трех уровнях: лексическом (маркеры «вдруг», «внезапно», вопросительно-восклицательные конструкции), сюжетном (немотивированные повороты) и нарратологическом (особая позиция повествователя, комментирующего случайность как литературный прием).

Во-вторых, в ранний период категория «случая» функционирует преимущественно в комическом регистре, что обусловлено принадлежностью текстов к системе юмористической «малой прессы». Однако уже в этот период намечаются принципиальные черты «случайностной организации», которые станут доминирующими в зрелой прозе: отказ от жесткой причинно-следственной мотивировки, интерес к субъективному восприятию событий, рефлексия над статусом случайности в структуре повествования.

В-третьих, исследование категории «случая» в ранних рассказах позволяет по-новому взглянуть на проблему преемственности между «Антошей Чехонте» и зрелым Чеховым. Несмотря на очевидные жанровые и стилистические различия, принцип случайностной организации художественного мира формируется уже на самом раннем этапе творчества и получает дальнейшее развитие в последующие десятилетия.

Перспективы дальнейшего исследования связаны с расширением хронологических рамок (включение рассказов 1884–1886 гг.), а также с привлечением типологически близких явлений в творчестве современников Чехова (Н. А. Лейкин, В. В. Билибин и др.), что позволит точнее определить новаторство Чехова в разработке категории «случая».

Литература:

1. Овчарская О. В. Событийность в ранней прозе Чехова и «малой прессе» 1880-х годов // Чеховская карта мира. — 2024. — URL: https://a-chehov.ru/publikacii/chehovskaya-karta-mira/p34 (дата обращения: 30.03.2026).
2. Чудаков А. П. Поэтика Чехова. — М.: Наука, 1971. — 292 с.
3. Катаев В. Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. — 326 с.
4. Чудаков А. П. Мир Чехова: возникновение и утверждение. — М.: Советский писатель, 1986. — 380 с.
5. Ранний Чехов: проблемы поэтики: коллективная монография / И. Э. Васильева, Т. Ю. Ильюхина, К. С. Оверина, О. В. Овчарская, А. С. Степанова, И. Н. Сухих; под ред. А. Д. Степанова. — СПб.: Нестор-История, 2019. — 192 с.
6. Сухих И. Н. Проблемы поэтики А. П. Чехова. — Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1987. — 180 с.
7. Сухих И. Н. Ранний Чехов: черты писательской индивидуальности // Ранний Чехов: проблемы поэтики: коллективная монография. — СПб.: Нестор-История, 2019. — С. 6–17.
8. Чудаков А. П. Поэтика и мир Антона Чехова: возникновение и утверждение. — М.: Эксмо, 2024. — 704 с. (электронное издание).
9. Чудаков А. П. Поэтика Чехова. Мир Чехова. — СПб.: Азбука, 2016. — 704 с. — (Культурный код).
10. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. — М.: Наука, 1974–1983. — Т. 1–2. Н. Ф. Бельчиков (гл. ред.), Д. Д. Благой, Г. А. Бялый, А. С. Мясников, Л. Д. Опульская (зам. гл. ред.), А. И. Ревякин, М. Б. Храпченко.