Предмет лицензионного договора в российском гражданском праве выступает ключевым элементом конструкции договора распоряжения исключительным правом. Согласно пункту 1 статьи 432 Гражданского кодекса Российской Федерации (далее — ГК РФ) договор считается заключенным при достижении сторонами соглашения по всем существенным условиям, к числу которых традиционно относится предмет договора. Специальное регулирование в части четвертой ГК РФ усиливает значение предмета лицензионного договора, поскольку именно через него индивидуализируется предоставляемый объем права использования результата интеллектуальной деятельности или средства индивидуализации (пункт 1 статьи 1235 ГК РФ).
Нормативная конструкция лицензионного договора фиксирует двуединый характер его предмета. С одной стороны, предметом выступает действие правообладателя по предоставлению лицензии, то есть по предоставлению права использования охраняемого результата. С другой стороны, предмет включает сам объект исключительного права в его индивидуализируемом качестве и пределах использования, определяемых договором (пункт 1 статьи 1235, пункты 1, 2 статьи 1236 ГК РФ). Такая конструкция задает исходную рамку для вопроса о допустимой неопределенности: закон не требует буквального описания всех характеристик объекта, но настаивает на его определимости и на согласовании способов использования как части предмета.
В современной доктрине внимание смещается от формального перечисления признаков предмета к анализу критериев его определимости.
И. В. Ушанков, исследуя лицензионный договор в цифровой среде, исходит из того, что существенными для его заключенности являются согласование конкретного результата интеллектуальной деятельности, способов его использования и вознаграждения, при этом предмет может быть определен путем отсылки к внешним реестрам или иным массивам данных, если такая отсылка позволяет однозначно идентифицировать объект [3, с. 114]. Приводимый им пример судебной практики, где предметом договора были «произведения, включенные в реестр Российского авторского общества», демонстрирует, что Верховный Суд Российской Федерации допускает согласование предмета через динамический реестр, если он объективно доступен и обеспечивает конкретизацию передаваемых прав.
Тем самым выстраивается первая граница допустимой неопределенности: формула предмета может быть абстрактной в тексте договора, но должна опосредованно вести к индивидуализации объекта через внешний источник, доступный сторонам и суду. Эта граница значима прежде всего для договоров, охватывающих массивы произведений или программ для ЭВМ, которые трудно исчерпывающе перечислить на момент заключения. В таком случае неопределенность признается допустимой постольку, поскольку она преодолевается через механизм отсылки и последующей идентификации. Отказ судов учитывать подобные механизмы фактически превращает требование определенности в инструмент для произвольного признания договора незаключенным и вступает в противоречие с функцией лицензии как инструмента оборота нематериальных активов.
Иная конфигурация проблемы обнаруживается в отношении лицензионных договоров о передаче секрета производства (ноу-хау). Статья 1465 ГК РФ связывает существование секрета производства с совокупностью критериев конфиденциальности, неизвестности третьим лицам и коммерческой ценности информации, а Федеральный закон от 29 июля 2004 г. № 98-ФЗ «О коммерческой тайне» конкретизирует понятие режима коммерческой тайны как юридической предпосылки возникновения соответствующего исключительного права. В этой конструкции предмет лицензионного договора уже не может сводиться к любому информационному массиву: он должен корреспондировать объекту, обладающему именно качествами секрета производства. В противном случае договор внешне придерживается модели лицензии, но объективно лишается своего предмета.
Указанная коллизия рельефно выявилась в Определении Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации от 6 июня 2023 г. № 11-КГ23–3-К6, где рассматривался спор о признании незаключенным лицензионного договора о передаче секрета производства (ноу-хау). Суд указал, что при решении вопроса о заключенности договора необходимо установить, достигнуто ли соглашение о конкретном секрете производства, соответствует ли переданная информация признакам, предусмотренным статьей 1465 ГК РФ, и имел ли место сам факт передачи именно того объекта, который стороны обозначили в договоре. Позиция Верховного Суда тем самым смещает акцент с формальной фиксации предмета в договоре на его материальное содержание, подчеркивая, что отсутствие у переданной информации качеств секрета производства влечет отсутствие предмета лицензионного договора и создает риск признания его незаключенным.
В доктрине эта линия судебной практики получает развитие через анализ распределения бремени доказывания и презумпций в спорах о ноу-хау.
А. П. Рабец, исследуя современные тенденции судебной практики по спорам о секретах производства, отмечает, что в отношении признака коммерческой ценности в судах сложилась презумпция его наличия до опровержения, однако такая презумпция не подменяет необходимости установления конфиденциальности и фактической неизвестности сведений неопределенному кругу лиц [1, с. 156]. В совокупности это означает, что при сомнениях в квалификации передаваемой информации как секрета производства риск признания договора незаключенным перераспределяется, но не устраняется: лицензиар вынужден подтверждать наличие правового режима коммерческой тайны и отличительные признаки ноу-хау, а лицензиат — доказывать очевидную публичную доступность сведений, если он ссылается на отсутствие предмета договора.
Особое значение для очерчивания пределов допустимой неопределенности имеет Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации от 25 июля 2025 г. № 306-ЭС25–461 по делу № А65–31236/2023. В этом деле лицензиат требовал признать незаключенным договор о предоставлении права использования секрета производства, указывая, что полученная информация представляет собой набор общедоступных рекомендаций по организации бизнеса и не обладает признаками ноу-хау. Суды нижестоящих инстанций исходили из того, что договор исполнен: акт приема-передачи подписан, информация передана, следовательно, предмет присутствует. Верховный Суд отменил судебные акты и указал, что наличие акта передачи не освобождает суд от проверки соответствия переданного массива информации признакам секрета производства и от выяснения, совпадает ли фактически переданный объект с тем, который описан в договоре.
Содержательно данное определение продолжает линию гражданской коллегии, но уточняет вторую границу допустимой неопределенности. Не требуется предельно детализированного описания каждого документа или файла, входящего в состав секрета производства: допустима обобщенная договорная формула, если она позволяет соотнести переданную информацию с правовой моделью ноу-хау. Однако формула не может быть настолько широкой и размытой, чтобы под нее подпадали любые открытые источники или советы общеизвестного характера. В противном случае суд приходит к выводу об отсутствии предмета лицензионного договора и ставит вопрос либо о переквалификации отношений в договор возмездного оказания услуг, либо о признании договора незаключенным с вытекающими последствиями в виде возврата полученных платежей как неосновательного обогащения.
На фоне этих прецедентов показательно суждение Л. В. Шварц, которая, анализируя существенные и иные условия лицензионного договора, приходит к выводу о достаточности перечня существенных условий, закрепленного в статье 1235 ГК РФ, и увязывает большинство проблем правоприменения не с пробелами законодательства, а с некорректной квалификацией конкретных условий как «несогласованных» [4, с. 102]. С ее позиции, требование определенности предмета не должно превращаться в формальный тест, игнорирующий возможности толкования договора в системной связи с реестрами, технической документацией и фактическим поведением сторон. Такая доктринальная оценка хорошо корреспондирует с подходом Верховного Суда, который в делах о ноу-хау ориентирует суды не на механическое сопоставление формулировок, а на выявление реального содержания передаваемого объекта.
Вместе с тем, как показывает исследование А. Э. Тавгазовой, значительная часть споров по лицензионным договорам по-прежнему связана не только с характеристиками объекта, но и с недостаточной конкретизацией территориальных, временных и иных параметров использования, особенно при цифровых способах распространения результатов интеллектуальной деятельности [2, с. 83]. Автор отмечает, что размытые формулировки предмета и иных условий в совокупности приводят к неопределенности объема предоставленных прав и создают основу как для требований о признании договора незаключенным, так и для споров о выходе использования за пределы лицензии. Предлагаемое ею решение — унификация и типизация лицензионных условий — в контексте рассматриваемой проблемы означает, что минимизация риска незаключенности достигается не расширением перечня существенных условий, а повышением стандарта их фактической конкретизации.
Рассматривая проблему в общем виде, можно констатировать, что границы допустимой неопределенности предмета лицензионного договора формируются сейчас по двум векторным линиям. Первая линия связана с вопросом о способах идентификации объекта: допустимы отсылки к реестрам, техническим заданиям и иным внешним массивам данных, если они позволяют определить состав объектов, на которые распространяется лицензия. Вторая линия касается соответствия обозначенного в договоре объекта правовой модели, установленной законом, прежде всего для сложных объектов вроде ноу-хау. Здесь неопределенность становится недопустимой, когда договор фактически описывает объект, который по своим признакам не подпадает под охраняемую категорию, так что «лицензионный» характер отношений оказывается фиктивным.
В совокупности судебная практика 2023–2025 годов и доктринальные оценки позволяют сформулировать следующий вывод, что российское гражданское право не требует абсолютной текстуальной определенности предмета лицензионного договора, но жестко ограничивает свободу усмотрения сторон рамками определимости и соответствия объекта установленной законом модели исключительного права. Чем более информационно опосредован и технологически сложен объект (особенно в случае секретов производства), тем выше риск того, что при отсутствии реальных признаков охраняемости суд придет к выводу об отсутствии предмета договора и признает его незаключенным. Соответственно, снижение этого риска достигается не искусственной детализацией каждого элемента предмета, а построением договорной конструкции, позволяющей суду с опорой на закон и доказательства идентифицировать охраняемый объект и проверить его соответствие установленным критериям.
Литература:
- Рабец А. П. Правовая охрана секретов производства (ноу-хау): современные тенденции судебной практики // Азиатско-Тихоокеанский регион: экономика, политика, право. 2025. № 2. С. 155–169.
- Тавгазова А. Э. Лицензионный договор: проблемы правоприменительной практики // Бизнес и общество. 2025. № 2 (46). С. 80–85.
- Ушанков И. В. Лицензионный договор в цифровую эпоху: актуальные вопросы правоприменения // Вестник Академии права и управления. 2024. № 5 (80). С. 112–116.
- Шварц Л. В. Проблемы существенных и иных условий лицензионного договора // Вестник Санкт-Петербургской юридической академии. 2024. № 2 (63). С. 92–104.
