Исследуя путь становления современного российского уголовного законодательства, необходимо отметить, что оно прошло достаточно долгий путь от дореволюционного до постсоветского, получившего особую ветвь развития в период цифровизации. Феномен «теневой» экономики, существующий в любом обществе, в СССР всегда имел особый, системный характер, обусловленный спецификой политического режима и экономического устройства.

История российского государства неотделима от истории регулирования хозяйственной жизни, где феномен «теневой» экономики выступал постоянным, хотя и меняющим свои формы, спутником официального уклада. Однако правовые конструкции борьбы с ней, от карательных норм Российской империи через тотальный запрет частной инициативы в СССР до попыток рыночного регулирования в современной России, видится, являют собой уникальную некую «лабораторию» по изучению эволюции самого права. Они отражают не просто смену юридических техник, но и глубинные трансформации отношений между властью, законом и экономической свободой граждан [1].

Правовые конструкции борьбы с ним не просто эволюционировали, они радикально трансформировались вместе со сменой парадигмы государственного управления: от тотального отрицания частной инициативы к ее формальному поощрению в условиях рынка. Историко-правовой анализ этой эволюции раскрывает не только изменение юридических норм, но и глубинную проблематику взаимоотношений государства, закона и хозяйственной практики, где право часто выступало не регулятором, а инструментом политического и идеологического контроля.

На начальном этапе становления советского государства правовые конструкции носили чрезвычайный, декретный характер. Положения о «рабочем контроле» (1917), декрет о национализации (1918), а затем и нормы Уголовного кодекса РСФСР 1922 года криминализировали «спекуляцию» (ст. 137) и «частнопредпринимательскую деятельность» (ст. 124). В период НЭПа наблюдалось временное смягчение, однако уже с конца 1920-х годов началось формирование жёсткой репрессивной системы. Постановление ЦИК и СНК СССР от 22 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» (известное как «закон о трёх колосках») применялось и к хозяйственным «расхитителям» [2, c. 21]. К концу 1930-х годов сложился своеобразный каркас уголовно-правового противодействия, где ключевыми были составы, направленные не столько против последствий, сколько против самого факта негосударственной экономической активности.

Наиболее законченное выражение правовые конструкции борьбы с «тенью» получили в Уголовном кодексе РСФСР 1960 года. Ключевыми статьями стали:

— Ст. 153 («Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество») — криминализировала систематическое извлечение «нетрудовых доходов» от эксплуатации автомобилей, стройматериалов и иного имущества, а также торгово-закупочные операции.

— Ст. 154 («Спекуляция») — определялась как скупка и перепродажа товаров с целью наживы. Размер прибыли не имел принципиального значения, важен был умысел.

— Ст. 162 («Занятие запрещенным промыслом») — наказывала, например, нелегальное ремесленничество или производство [3].

Соответственно, характерными чертами можно поименовать следующее:

— Идеологическая загруженность понятий, т. е. «нетрудовые доходы», «частнопредпринимательская деятельность», «спекуляция» — эти понятия не имели чёткого экономико-правового содержания, но несли мощный идеологический заряд, позволяя карать любое отклонение от нормы «социалистического хозяйствования».

— Отсутствие административной преюдиции, т. е. практически не существовало эффективного административно-правового «буфера». Действовала жёсткая дихотомия: разрешённая государством деятельность или уголовное преступление.

— Расширительное толкование, т. е. расплывчатость формулировок предоставляла широкие возможности для правоохранительных и судебных органов, делая право гибким инструментом в борьбе с неугодными лицами.

Проблематика вредоносности расширительного толкования уголовно-правовых понятий предстает не просто теоретическим изъяном юридической техники, а системной патологией, подрывающей саму сущность права и его социальную функцию. Использование таких понятий, как «спекуляция», «нетрудовые доходы» или «частнопредпринимательская деятельность», стало классическим примером того, как уголовный закон превращается из гаранта правопорядка в инструмент произвола и идеологического контроля, демонстрируя катастрофические последствия для общества и правовой культуры [4, c.173].

Представляется, что расширительное толкование экономических составов выполняло роль правового капкана для хозяйственной инициативы. Любая попытка найти более эффективный, не предписанный сверху способ организации труда, обмена или производства рисковала быть признана преступной. Это не просто подавляло «теневой» сектор, но и консервировало экономическую отсталость, убивая на корню потенциальные источники инноваций и адаптации. Общество теряло предпринимательскую энергию и гибкость, которые в рыночных условиях являются драйвером развития, а в условиях дефицита является жизненно важным компенсаторным механизмом.

Советский опыт с такими понятиями, как «спекуляция» или «нетрудовой доход», наглядно демонстрирует, что вред расширительного толкования уголовно-правовых норм носит тотальный характер. Он подрывает основы правового государства, размывает границу между законностью и произволом, систематически порождает коррупцию, формирует у населения устойчивый правовой нигилизм и душит экономическую активность. Это не юридическая ошибка, а инструмент построения и поддержания неправового режима, где сила власти преобладает над силой закона.

Историко-правовой анализ этой проблемы служит суровым предостережением: ясность и определённость уголовного закона, особенно в экономической сфере, это не техническое требование, а фундаментальный заслон на пути превращения права в орудие репрессии. Преодоление наследия расширительного, идеологически нагруженного толкования остаётся одной из ключевых задач для постсоветских правовых систем, стремящихся к созданию справедливых и предсказуемых правил экономической жизни [5, c. 1384].

Резюмируя, жёсткие запреты не ликвидировали «теневую» экономику, но сделали её масштабной и глубоко интегрированной в официальную систему. Подпольные производственные цеха («цехи») работали на сырье и оборудовании государственных предприятий, удовлетворяя реальный платёжеспособный спрос на дефицитные товары. Право, объявляя эту деятельность преступной, de facto боролось с компенсаторным механизмом неэффективной плановой экономики.

Правовые конструкции служили не столько целям правосудия, сколько выполнению планов по «очистке» общества от «социально чуждых элементов» и идеологическому устрашению. Суды часто выполняли не правоприменительную, а символически-карательную функцию.

Историко-правовой анализ советских правовых конструкций противодействия «теневой» хозяйственной деятельности раскрывает их как органичную часть тоталитарной политико-экономической системы. Они были нацелены не на регулирование рисков или защиту правовых благ, а на тотальное искоренение самой возможности частной экономической автономии от государства. В этом заключалась их основная сущностная проблема: право было сведено к функции карательного аппарата, утратив качества универсального и справедливого регулятора.

Опыт СССР демонстрирует, что сколь бы суровыми ни были правовые запреты, они не могут упразднить экономические законы спроса и предложения. «Тень» в советской России была не патологией, а закономерной реакцией социального организма на жёсткие ограничения экономической свободы. Правовые конструкции, боровшиеся с ней, оказались в итоге неэффективными и контрпродуктивными: они не смогли ликвидировать нелегальный рынок, но породили массовый правовой нигилизм, масштабную коррупцию и заложили глубокий социально-психологический разрыв между государством и обществом. Это наследие продолжало влиять на правовую и экономическую культуру России и долгое время после распада СССР, делая историко-правовой анализ данной проблемы ключевым для понимания многих современных вызовов в сфере экономики и права.

Литература:

1. Бакаева А. В. История развития отечественного уголовного законодательства об ответственности за незаконное предпринимательство // Colloquium-journal. 2022. № 28 (151). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/istoriya-razvitiya-otechestvennogo-ugolovnogo-zakonodatelstva-ob-otvetstvennosti-za-nezakonnoe-predprinimatelstvo (дата обращения: 13.01.2026).
2. Чеботарев А. В. Сравнительно-правовая и историческая характеристика уголовно-правовых норм, предусматривающих ответственность за незаконное предпринимательство // Юристъ-ПравоведЪ.- 2008. — № 1. — С. 19–23.
3. Вотякова, Е. С. История развития Уголовного законодательства о преступлениях в сфере предпринимательской деятельности / Е. С. Вотякова. — Текст: непосредственный // Актуальные вопросы юридических наук: материалы I Междунар. науч. конф. (г. Челябинск, ноябрь 2012 г.). — Челябинск: Два комсомольца, 2012. — С. 77–79. — URL: https://moluch.ru/conf/law/archive/43/2823 (дата обращения 12.01.2026).
4. Прохоренко Д. В. Доход от незаконной предпринимательской деятельности: проблемы интерпретации // Актуальные проблемы российского права. — 2017. — № 9 (82). — С. 172–176.
5. Турыгина Д. С. Незаконное предпринимательство в Российской Федерации: история возникновения и несовершенство практики наказания / Д. С. Турыгина, Н. А. Жумаканова. — Текст: электронный // Весенние дни науки ИнЭУ: сборник докладов Международной конференции студентов и молодых ученых (Екатеринбург, 17–20 апреля 2024 г.). — Екатеринбург: Издательство Издательский Дом «Ажур», 2024. — C. 1383–1388.