Проблема типологии литературных героев принадлежит к числу фундаментальных в исторической поэтике. Как справедливо отмечала Л. Я. Гинзбург, «вступая в контакт с незнакомцем, мы мгновенно, так сказать, предварительно, относим его к тому или иному социальному, психологическому, бытовому разряду. Это условие общения человека с человеком. И это условие общения читателя с персонажем» [9, с. 95]. В русской литературе XIX века сложилась разветвленная система таких «разрядов»: «маленький человек», «лишний человек», «новый человек», «нигилист», «кающийся дворянин». Однако один из наиболее интересных и в то же время наименее изученных типов, «слабый человек», долгое время рассматривался либо как вариант «лишнего человека», либо как второстепенная линия в галерее тургеневских персонажей. Задача данной статьи — доказать, что «слабый человек» в творчестве И. С. Тургенева представляет собой самостоятельный типологический инвариант, обладающий устойчивыми чертами, собственным сюжетным сценарием и глубоким философско-психологическим содержанием.
Прежде чем обратиться к анализу тургеневских текстов, необходимо уточнить терминологические границы. Понятие «тип» в современном литературоведении, как показала Л. В. Чернец, не предполагает статичности или схематичности. Тип персонажа (в рамках, например, определенной эпохи) — это инвариант, узнаваемый во многих интерпретациях. В эволюции типа особую роль играет комбинация мотивов и ее изменение. Тип — это не застывшая маска, а живая структура, способная к трансформации, но сохраняющая «родство» с героями-предшественниками. При этом, как подчеркивал Н. Д. Тамарченко, категория «героя» связана с инициативой и способностью преодолевать препятствия, тогда как «персонаж» может быть пассивен [18, с. 242–261]. «Слабый человек» занимает пограничное положение: он наделен чертами героя (интеллект, рефлексия, способность к страданию), но лишен главного свойства — волевой инициативы.
Традиционно в русской литературе выделяют два магистральных типа, которые можно считать предшественниками «слабого человека». «Маленький человек» (Самсон Вырин у А. С. Пушкина, Акакий Акакиевич Башмачкин у Н. В. Гоголя, Макар Девушкин у Ф. М. Достоевского) является жертвой социальной несправедливости, чиновничьего произвола и материальной нужды. В. Г. Белинский, анализируя «натуральную школу», писал, что литература спустилась с романтических высот в «подвал» и «чердак» петербургских домов, чтобы показать, что «среда заедает человека» [4, с. 650]. Однако Ф. М. Достоевский в «Бедных людях» совершил переворот: его Макар Девушкин читает гоголевскую «Шинель» и чувствует себя оскорбленным, потому что не желает быть только функцией, «двуруким существом» [12, т.1, с. 63]. Как тонко заметил И. Анненский, Девушкин обладает «болезненным самосознанием» и острым чувством собственного достоинства, что роднит его уже не с «маленьким», а с «рефлексирующим» типом [2, с. 11].
Тип «лишнего человека» (Евгений Онегин, Григорий Печорин) представляет собой иную социальную и психологическую категорию. Это дворянин, стоящий выше среды по образованию и интеллекту, но не находящий применения своим силам.
В. Г. Белинский назвал Онегина «страдающим эгоистом», «эгоистом поневоле», а Печорина — более глубокой и трагической фигурой: «Печорин — это Онегин нашего времени» [4, с. 560]. А. И. Герцен в работе «О развитии революционных идей в России» закрепил за героем термин, назвав Онегина «лишним человеком в той среде, где он находится, не обладая нужной силой характера, чтобы вырваться из нее» [8, с. 380].
Тургенев, создавая «Дневник лишнего человека» (1850), ввел сам термин, но наполнил его иным содержанием. Его Чулкатурин является не блестящим аристократом, а «сверхштатным» человеком, который сам сравнивает себя с «пятой лошадью в упряжке». «Жизнь моя ничем не отличалась от жизни множества других людей», — признается он [19, т.5, с. 208]. Как писал А. В. Дружинин, Чулкатурин — это такой «лишний человек», у которого «сознание собственной неспособности» становится типической чертой [13, с. 292]. Слабость здесь не следствие исключительности, а результат особого склада характера, гипертрофированной рефлексии и «излишнего самолюбия», которое ведет к мнительности и застенчивости. Исследователь И. Турбанов назвал это явление «ауто-вуайеризмом», то есть мучительным наблюдением за самим собой, за процессом собственной жизни и письма [20, с. 45].
Философской основой тургеневской типологии стала его знаменитая статья «Гамлет и Дон-Кихот» (1860). Писатель рассматривает два полярных начала человеческой природы: гамлетовское (рефлексия, сомнение, анализ, паралич воли) и донкихотское (вера, действие, самоотверженность). «Гамлеты» предстают людьми сознания, которые кажутся бесполезными толпе, но именно они, по мысли Тургенева, являются носителями нравственного начала и критической мысли [19, т.5, с. 245]. «Слабый человек» — прямой наследник Гамлета, а его «слабость» служит платой за способность к самоанализу, за утонченность чувств, за нежелание подчиняться грубой силе обстоятельств.
Первым и наиболее ярким воплощением этого гамлетовского начала в тургеневском творчестве стал Дмитрий Рудин. Он блестящий оратор, философ, «гениальная натура» (определение Лежнева). Но, при всей внешней яркости, Рудин оказывается неспособен к практическому действию. В. В. Набоков в «Лекциях по русской литературе» дал ему знаменитую характеристику: «горячая голова и холодное сердце» [15, с. 140]. Г. А. Бялый в монографии «Тургенев и русский реализм» подчеркивал, что «оправдание Рудина есть неотъемлемая часть исторического приговора Тургенева»: если герой слаб, то виновата в этом не его личная трусость, а самодержавно-крепостнический режим, не оставляющий места для самостоятельного действия [7, с. 95].
Причиной внутреннего конфликта Рудина становится разрыв между словом и делом. Он прекрасно говорит о долге, свободе, любви, но в решающий момент отступает. А. И. Батюто в работе «Тургенев-романист» проследил, как этот конфликт реализуется на уровне сюжета: все проекты Рудина остаются на бумаге, его попытки деятельности заканчиваются неудачей [3, с. 156]. Даже гибель на парижских баррикадах оказывается бесполезной и негероической: повстанцы принимают его за поляка («Смотри-ка!.. поляка убили»), то есть он умирает, так и не обретя ни родины, ни идентичности.
Ключевой сюжетной ситуацией, обнажающей сущность «слабого человека», становится «рандеву» — любовное свидание, на котором герой терпит поражение.
Н. Г. Чернышевский в статье «Русский человек на rendez-vous» (1858) проанализировал эту схему на материале повести «Ася» и романа «Рудин». Критик писал: «В „Рудине“ дело кончается тем, что оскорбленная девушка отворачивается от него (Рудина), едва ли не стыдясь своей любви к трусу» [23, с. 164]. Однако Чернышевский не ограничивается моральным осуждением. Он предлагает различать «вину» и «беду»: «Рассуждая о других, мы слишком склонны всякую беду считать виною… Вина вызывает порицание или даже наказание. Беда требует помощи лицу через устранение обстоятельств более сильных, нежели его воля» [23, с. 170]. Для критика слабость Рудина и господина Н. Н. — это не столько личная вина, сколько социальная беда, порожденная дворянским воспитанием и отсутствием в обществе реального дела.
Интересно, что сам Чернышевский, будучи революционным демократом, использовал анализ литературного свидания как повод для политического манифеста. Он доказывал, что если человек не способен на решительный поступок в любви, он не способен и на гражданское действие. Отсюда следовал вывод о исторической обреченности дворянского либерализма. Эту линию продолжил Н. А. Добролюбов, который в статье «Когда же придет настоящий день?» (1860) выстроил цепочку сменяющих друг друга тургеневских героев: «лишнего человека сменял Пасынков, Пасынкова — Рудин, Рудина — Лаврецкий…». Отмечая, что каждый из них становится смелее и глубже, критик тем не менее утверждал, что сущность их не меняется, они остаются бездельными людьми, оторванными от реальной жизни и от народа [11, с. 45].
Однако существовала и иная, более сочувственная традиция осмысления «слабого человека». П. В. Анненков в статье «Литературный тип слабого человека. По поводу тургеневской «Аси»» (1858) предложил психологическую, а не социальную интерпретацию. По его мнению, благодаря влиянию европейской цивилизации образовался класс людей, для которых стало невозможным жить стихийно и случайно. «Оставалось одно: создать себе отдельный мир разумности, понятий о правом и неправом, об истине и призраке… На этом устройстве особенного мира нравственных, руководящих правил и на усилиях найти в нем полное удовлетворение своим духовным потребностям истощилась вся энергия их» [1, с. 160]. Для Анненкова «слабый человек» — это носитель высокой внутренней культуры, страдающий из-за того, что не может снизить свои требования к жизни, а его слабость является оборотной стороной его человеческой сложности.
Близкую позицию занимал А. А. Григорьев, идеолог почвенничества. В статье о «Дневнике лишнего человека» он назвал повесть Тургенева «глубокой, искренней исповедью болезненного душевного момента, пережитого, может быть, целым поколением» [10, с. 215]. Григорьев видел в Чулкатурине не социальный тип, а экзистенциальный, так как его слабость порождена не крепостным правом, а горьким чувством сомнения и неверием в самого себя. Таким образом, в критике XIX века обозначились два полюса: социологический (Чернышевский, Добролюбов) и психологический (Анненков, Григорьев). Эта полемика сохранилась и в литературоведении XX века.
Особое место в галерее «слабых людей» занимает Фёдор Лаврецкий из романа «Дворянское гнездо» (1859). Это фигура неоднозначная и, во многом, переходная (от «слабого человека» к «новому человеку»). С одной стороны, Лаврецкий наследует гамлетовскую рефлексию Рудина, с другой, он обладает «почвенностью», кровной связью с народом и землей. Как писал Аполлон Григорьев, Лаврецкий — «дитя почвы», в котором есть натура [10, с. 230]. По замечанию Н. А. Добролюбова, Лаврецкий принадлежит к числу людей, «умеющих примкнуть к народу, почувствовать родственную связь с ним» [11, с. 52].
Д. И. Писарев в статье «Дворянское гнездо» дал Лаврецкому парадоксальную оценку: «Как деятель, он — нуль», но при этом он обладает благородным смирением и «умеет покоряться молча, с мужественным достоинством, там, где нет другого исхода» [16, с. 52]. Сцена решающего свидания Лаврецкого с Лизой Калитиной — классический пример «слабого человека на рандеву». Лиза, узнав о возвращении жены Лаврецкого, твердо говорит: «Я никогда не буду вашей женой». Лаврецкий же не предлагает никакого плана, а падает перед ней на колени, демонстрируя бессилие. И. А. Беляева в исследовании «Система жанров в творчестве И. С. Тургенева» сопоставляет Лаврецкого с Обломовым, но с важным отличием: Лаврецкий преодолевает «обломовщину» через труд на земле и в финале обретает не иллюзорное, а реальное успокоение [5, с. 210].
Образ Лаврецкого оказал значительное влияние на последующую литературную традицию. Исследователи (Г. А. Бялый, А. И. Батюто) отмечают сходство героя с толстовским Пьером Безуховым: оба происходят из неравных браков, оба переживают семейную драму, оба чувствуют себя чужими в светском обществе и в итоге обретают смирение и тягу к простой, «почвенной» жизни [7, с. 112; 3, с. 201]. Это сходство не случайно, ведь Тургенев создает тип героя-искателя, который не способен на активное действие, но способен на глубокое нравственное страдание, а иногда и на смиренное приятие своей участи.
Эволюция «слабого человека» не завершилась у Тургенева. Как показано в работах С. Г. Бочарова и Е. М. Мелетинского, этот тип трансформируется в творчестве Ф. М. Достоевского и А. П. Чехова [6, с. 136; 14, с. 112]. «Подпольный человек» Достоевского во многом предстает радикализацией тургеневского «слабого» героя. Такой персонаж не просто рефлексирует и бездействует, а возводит свою слабость в принцип, злобно отвергая любой активный поступок. В «Записках из подполья» герой заявляет: «Я горжусь тем, что я подпольный человек». Здесь наблюдается уже не трагическая, а патологическая форма слабости.
У Чехова «слабость» перестает быть уделом исключительно рефлексирующих натур и становится симптомом эпохи, всеобщей усталости и разочарования. Иван Лаевский из «Дуэли» (1891), как отмечал А. М. Скабичевский, «нервно-развинчен», ленив и инфантилен, но при этом он осознает свою никчемность. Однако Чехов дает своему герою шанс на нравственное перерождение, которого не было у тургеневских предшественников. Также, например, Доктор Рагин из «Палаты № 6» тоже является своеобразной вариацией «слабого человека» с характерным для него безволием. При этом образ доведен автором до абсурда, ведь гамлетовская рефлексия заводит Рагина в сумасшедший дом, где он погибает, так и не сделав ни одного решительного шага.
Таким образом, «слабый человек» И. С. Тургенева представляет собой самостоятельный литературный тип, окончательно не сводимый ни к «маленькому», ни к «лишнему» человеку. Можно выделить следующие основные черты данного типа: 1) психологическая неустойчивость и отсутствие силы воли, но это не связано с бытовой трусостью (например, Рудин гибнет на баррикадах), неспособность соединить слово и дело; 2) искренность и следование этическим нормам (герои не лгут и не предают идеалов; внутренняя слабость здесь не порок, а скорее форма нравственного страдания); 3) социальная обусловленность, но не как прямой детерминизм, а как исторический фон, на котором разворачивается экзистенциальный конфликт.
Важно, что сюжетная ситуация «рандеву» является ключевой для обнаружения характеристик анализируемого типа. В любовном свидании «слабый человек» терпит поражение от более сильной и цельной женской натуры (Наталья Ласунская, Ася, Лиза Калитина). Женщина у Тургенева берет на себя инициативу, проявляет твердость характера, на которую ее возлюбленный оказывается не способен. Этот сюжетный мотив стал настолько устойчивым, что отразился и в понятии «тургеневская девушка» (как антитезе «слабому мужчине»).
Полемика критиков XIX века лишь подтверждает сложность и неоднозначность рассматриваемого типа. В XX веке исследователи (В. В. Набоков, Г. А. Бялый, И. А. Беляева) продолжили переосмысление «слабого человека», акцентируя внимание не на его социальной несостоятельности, а скорее на трагической обреченности и нравственной развитости.
Кроме того, важно отметить, что «слабый человек» — это не только «диагноз», поставленный русскому дворянству середины XIX века, но и вечный тип рефлексирующего интеллигента, который не утратил актуальности и в последующие эпохи. Человек, способный к интенсивному самоанализу, искренне страдающий, но не способный перейти от слова к делу, описан Тургеневым без назидательности и морального осуждения, а с сочувствием и пониманием. В этом состоит непреходящее значение созданного писателем типа, который продолжает питать русскую литературу и культуру.
Литература:
1. Анненков П. В. Литературный тип слабого человека. По поводу тургеневской «Аси» // П. В. Анненков. Критические очерки под ред. И. Н. Сухих. — Санкт-Петербург: Изд-во РХГИ, 2000. — С. 152–178.
2. Анненский И. Ф. Фёдор Михайлович Достоевский. — Казань: типо-лит. И. С. Перова, ценз. 1905. — 16 с.
3. Батюто А. И. Тургенев-романист. — Ленинград: Наука, 1972. 396 с.
4. Белинский В. Г. Собрание сочинений: в 3 т. Ред. В. И. Кулешова; под общей ред. Ф. М. Головенченко. — Москва: ОГИЗ, ГИХЛ, 1948. Т. 3. С. 540–583.
5. Беляева И. А. Система жанров в творчестве И. С. Тургенева. — Москва: МГУ имени М. В. Ломоносова, 2006. — С.100–382.
6. Бочаров С. Г. Загадка «Носа» и тайна лица // Бочаров С. Г. О художественных мирах. — Москва, 1985. С. 136–138.
7. Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. — Ленинград: Сов. писатель, 1962. — С. 80–120.
8. Герцен А. И. Еще раз Базаров // Герцен А. И. Письма издалека. — Москва: Современник, 1981. — С. 383–394.
9. Гинзбург Л. Я. О литературном герое. — Ленинград: Сов. Писатель, 1979. — С. 89–149.
10. Григорьев А. А. Апология почвенничества / Составление и комментарии А. В. Белова. — Москва: Институт русской цивилизации, 2008.
11. Добролюбов Н. А. «Новая повесть г. Тургенева» («Накануне», повесть И. С. Тургенева, «Русский вестник», 1860, No 1–2). — Москва: Современник, № 3, отд. 3, 1860. — С. 31–72.
12. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т. — Ленинград: Наука, Ленинградское отделение, 1972–1990. Т. 1. С.
13. Дружинин А. В. Повести и рассказы И. Тургенева // Дружинин А. В. Прекрасное и вечное. — Москва: Современник, 1988. — С. 281–364.
14. Мелетинский Е. М. О литературных архетипах / Российский государственный гуманитарный университет. — Москва, 1994.
15. Набоков В. В. Лекции по русской литературе. — Санкт-Петербург: Азбука-классика, 2010. — С. 116–161.
16. Писарев Д. И. «Базаров»: «Отцы и дети», роман И. С. Тургенева // Литературная критика в трех томах. Статьи 1859–1864 гг. — Ленинград: Художественная литература, 1981. — Т.1. — С. 30–67.
17. Страхов Н. Н. И. С. Тургенев «Отцы и дети» // Критика 60-х гг. XIX века / Сост. и примеч. Л. И. Соболева. — Москва: Астрель; АСТ, 2003. — С. 40–52.
18. Тамарченко Н. Д. Теория литературы: Учеб. пособие для студ. филол. фак. высш. учеб. заведений: В 2 т. — Москва: Издательский центр «Академия», 2004. — Т.1. — С. 242–261.
19. Тургенев И. С. Полное собрание сочинений: в 30 т. — Москва: Наука, 1978. Т. 5. 410 с.
20. Турбанов И. Аутовуаеризм героев Тургенева и Достоевского. / Литературная критика. — Москва: журнал «Топос», 2012. С. 32–68.
21. Чернец Л. В. Тип персонажа и его эволюция. — Москва: Вестник МГПУ. Филология. Теория языка. Языковое образование, 2016. № 4 (24). — С. 1–9.
22. Чернец Л. В. Персонаж // Литературоведение. Литературное произведение: основные понятия и термины под. ред. Чернец Л. В. — Москва: Высшая школа, 1999. — С. 165–168.
23. Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений — Москва: Гос. изд-во худ. лит., 1950. — Т. 5. — С. 156–174.
24. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. — Москва: Институт русской литературы, Изд-во АН СССР, 1975. Т. 2. С. 164–166.
