Институт возмездного оказания услуг, регламентированный главой 39 Гражданского кодекса Российской Федерации, традиционно занимает центральное место в регулировании обширного сектора экономической деятельности, не связанного с созданием овеществленного результата. Однако динамичное развитие цифровых технологий, усложнение характера предоставляемых услуг и формирование новых социально-экономических отношений выявили существенные пробелы и архаичность существующей правовой модели. Действующая конструкция, основанная на общих и во многом казуальных нормах, демонстрирует недостаточную гибкость для адекватного регулирования как технологически обусловленных форм взаимодействия (электронные платформы, смарт-контракты), так и услуг, требующих повышенных гарантий для заказчика ввиду особой значимости х предмета договора возмездного оказания услуг (медицинские, образовательные, юридические). На наш взгляд, в регулировании договора возмездного оказания услуг существуют проблемы, связанные с обеспечением баланса между принципом свободы договора, защитой прав потребителей и потребностями цифровой экономики.
Во-первых, трансформация договорных конструкций под влиянием цифровизации. Заключение договора оказания услуг в электронной форме, прямо допускаемое пунктом 1 статьи 160 и статьей 434 Гражданского кодекса Российской Федерации постепенно превращается в стандартную деловую практику. К примеру, при заключении договора между ООО «Вайлдберриз» и продавцом происходит акцепт публичной оферты продавцом путём регистрации на платформе и предоставления необходимых данных, далее продавцу направляется предложения о заключении договора в виде реквизитов для уплаты гарантийного взноса, наконец, происходит заключение договора с момента зачисления гарантийного взноса [1, с. 87]. Юридическая сила такого договора обеспечивается соблюдением базовых требований: возможностью достоверного воспроизведения его содержания на материальном носителе и идентификацией сторон, чаще всего достигаемой с использованием усиленной квалифицированной электронной подписи (КЭП).
Более сложным с точки зрения доктринального осмысления и правового регулирования является феномен смарт-контракта. Так, «смарт-контракты могут помочь автоматизировать процесс страхования здоровья, например определять стоимость страховки и автоматически оплачивать медицинские услуги в случае необходимости» [2, с. 83]. В российской правовой системе, несмотря на отсутствие легального определения, преобладает подход, согласно которому смарт-контракт рассматривается не как самостоятельный вид договора, а как программный алгоритм, автоматически исполняющий условия соглашения, то есть как технологически усложненный способ заключения и (или) исполнения обязательства. Однако, ученые и практики отмечают серьезные правовые риски заключения смарт-контрактов: ответственность за ошибки в коде, который в силу свойств блокчейна не может быть оперативно исправлен, не укладывается в традиционные конструкции вины и непреодолимой силы; невозможным становится реализация права на односторонний отказ или изменение договора в связи с существенным изменением обстоятельств после запуска алгоритма. Эти пробелы вынуждают участников оборота дублировать смарт-контракты традиционными рамочными соглашениями, что снижает саму экономическую целесообразность технологии.
Во-вторых, актуальной проблемой является явная недостаточность общих норм главы 39 Гражданского кодекса Российской Федерации для регулирования услуг, связанных с удовлетворением социально значимых, личных неимущественных или исключительно доверительных интересов заказчика. Статья 779 Гражданского кодекса Российской Федерации, перечисляя в качестве примеров медицинские, образовательные и консультационные услуги, отсылает к специальному законодательству, но не устанавливает для них базовых императивных гарантий, аналогичных, например, нормам о бытовом подряде или хранении. Между тем предмет таких «профессиональных услуг» обладает существенной спецификой: результат деятельности исполнителя (врача, юриста, педагога) часто нематериален, неотделим от личности исполнителя и зависит от субъективного восприятия заказчика, а сам процесс оказания услуги сопряжен с высокими рисками причинения вреда жизни, здоровью или имущественным интересам клиента. Существующее субсидиарное регулирование (ФЗ от 21.11.2011 № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации», ФЗ от 29.12.2012 № 273-ФЗ «Об образовании в Российской Федерации») фрагментарно и не восполняет системные пробелы гражданско-правового характера. В частности, не решен вопрос о применимости к таким договорам категории «надлежащее качество услуги» в отсутствие объективированных критериев результата, не урегулированы особенности распределения рисков при невозможности исполнения по причинам, связанным с личностью исполнителя (болезнь, утрата лицензии), не выработаны единые подходы к определению оснований и пределов имущественной ответственности исполнителя-профессионала за некачественную услугу, особенно в части возмещения упущенной выгоды заказчика. При анализе правового состояния юридических услуг, следует согласиться с Суховым Э. В., утверждающим, что «Главным недостатком современного правового регулирования юридических услуг является отсутствие объективных, нормативно закрепленных критериев качества оказываемых услуг» [3, с. 29].
В связи с этим требуется концептуальное совершенствование главы 39 Гражданского кодекса Российской Федерации и законодательном закреплении понятия «профессиональная услуга» с выделением ее квалифицирующих признаков: осуществление на основе специального образования, лицензии или членства в профессиональной организации; наличие особой цели — удовлетворения личных, социальных или деловых неимущественных потребностей заказчика, защита которых требует повышенных гарантий. Выделение этой категории позволит ввести дифференцированный режим ответственности. Для исполнителя-профессионала, действующего в рамках предпринимательской деятельности, должна быть установлена ответственность без вины за любое нарушение договора, кроме случаев непреодолимой силы, а также расширены основания для возмещения морального вреда. Исполнитель-профессионал должен иметь право на отказ от договора лишь при наличии уважительных причин (состояние здоровья, утрата лицензии), с обязательным заблаговременным уведомлением заказчика и обеспечением передачи его другому специалисту, если это возможно.
В связи с этим требует разрешения ситуация, когда невозможность исполнения вызвана действиями или упущениями третьих лиц, привлеченных исполнителем с согласия заказчика. В этой части может быть применена по аналогии конструкция статьи 403 Гражданского кодекса Российской Федерации, возлагающая ответственность на исполнителя, который затем вправе регрессировать требования к виновному третьему лицу.
Таким образом, дальнейшее развитие законодательства об оказании услуг должно двигаться по пути его глубокой дифференциации. На наш взгляд, совершенствование гражданского законодательства должно быть нацелено на создание трех уровней регулирования: 1) общие нормы для стандартных предпринимательских и бытовых услуг; 2) специальный режим для профессиональных услуг с усиленной защитой заказчика; 3) адаптированные правила для услуг, оказываемых с использованием автоматизированных систем и цифровых платформ. Такой подход, сочетающий традиционные гражданско-правовые ценности с адекватным ответом на вызовы цифровой эпохи, позволит обеспечить устойчивость, предсказуемость и справедливость договорных отношений в одной из ключевых сфер современной экономики.
Литература:
- Зубарев, Н. С. Оферта как инструмент правового регулирования предпринимательской деятельности с использованием маркетплейсов: опыт «Озона» и «Вайлдберриз» / Н. С. Зубарев. — Текст: непосредственный // Актуальные проблемы российского права. — 2025. — № 6. — С. 86–96.2.
- Кириллова, Е.А., Зульфугарзаде, Т. Э. Гражданско-правовое обеспечение смарт-контрактов: монография. — Москва: ИНФРА-М, 2024. — 124 с.
- Сухов Правовое регулирование юридической деятельности / Сухов, В. Э. — Текст: непосредственный // Юрист. — 2024. — № 5. — С. 27–31.
