Психология миграции находится на переломе. Классические модели, сформированные для объяснения экономической и вынужденной миграции, оказываются неадекватными перед лицом новой реальности — так называемой «новой волны» эмиграции [1, 4, 11]. Её представители — высокообразованные профессионалы, обладающие, казалось бы, всем необходимым для успеха: интеллектом, профессиональным опытом, культурным капиталом. Возникает тревожный парадокс: почему именно эта группа демонстрирует высокую уязвимость к психологическому дистрессу, включая депрессивные и тревожные расстройства [3, 7]?

Этот парадокс обнажает глубинное противоречие в самом понимании адаптации. С одной стороны, нормативные модели, такие как теория аккультурационного стресса Дж. Берри [8], рассматривают личностные ресурсы как ключевой двигатель интеграции. С другой — клинический подход, достигший своей кульминации в концепции синдрома Улисса Х. Ачотеги [7], описывает эмиграцию как травматический опыт, вызванный хроническими и экстремальными стрессорами выживания, что ведёт к специфическому симптомокомплексу и истощению адаптационных возможностей.

В центре этого противоречия оказываются когнитивные ресурсы личности. Согласно традиционной логике нормативных моделей, именно они обеспечивают выбор стратегии интеграции [2, 8] и эффективное решение проблем [5, 6]. Однако эмпирические данные показывают, что сами по себе эти ресурсы не являются гарантией психологического благополучия. Мета-анализы последовательно подтверждают повышенные риски аффективных расстройств у мигрантов по сравнению с немигрирующим населением [9]. Более того, ключевую роль в генезисе этих нарушений играют не столько внутренние факторы, сколько постмиграционные стрессоры — правовая неопределённость, дискриминация, социальная изоляция [10]. Таким образом, внешний контекст способен не только нивелировать преимущества когнитивных ресурсов, но и — как будет показано далее — создать условия для их парадоксальной трансформации в источник страдания. Этот разрыв между теорией и данными находит отражение в практике консультирования: образованные мигранты часто сообщают не о недостатке ресурсов, а об их «неправильной» работе, когда развитая рефлексия оборачивается навязчивым самоанализом, а способность к планированию — фрустрацией от невозможности контролировать ситуацию [3].

Таким образом, целью данной статьи является теоретическое обоснование амбивалентной, контекстно-обусловленной роли когнитивных ресурсов в адаптации к эмиграции и введение конструкта «когнитивной ловушки эмиграции» для описания состояния, в котором адаптационные механизмы не просто истощаются, а начинают работать против личности.

Теоретические основания: между нормативной адаптацией и травматическим опытом

Осмысление психологического измерения миграции прошло путь от концепции «культурного шока» до признания её травматического потенциала. Нормативный подход, наиболее полно представленный моделью аккультурационного стресса Дж. Берри [8], рассматривает адаптацию как процесс решения последовательных задач, где личностные ресурсы выступают ключевым фактором успеха. В этой логике когнитивные ресурсы — интеллект, образование, когнитивная гибкость — являются безусловным преимуществом, повышающим вероятность выбора интеграции как оптимальной стратегии [2, 8].

Клинический подход предлагает иной ракурс. Концепция синдрома Улисса Х. Ачотеги [7] смещает фокус на эмиграцию как на опыт хронического стресса, вызванного экстремальными факторами выживания в новой среде. Важен не столько сам симптомокомплекс, сколько описываемое ею состояние истощения адаптационных ресурсов под давлением неразрешимых проблем. Эта модель задаёт теоретический контекст, в котором становится возможным сбой в работе даже самых развитых психологических механизмов.

В рамках данного исследования под когнитивными ресурсами понимается комплекс взаимосвязанных, но различных характеристик, традиционно рассматриваемых как адаптивные в миграционном контексте. Следуя анализу современных исследований [5, 6], к ним, прежде всего, относятся интеллект (общие когнитивные способности) как основа для быстрого обучения и решения новых задач, а также формальный уровень образования, выступающий не только индикатором интеллекта, но и источником культурного капитала, социального статуса и мета-навыков работы с информацией. Особое значение в процессе адаптации приобретают когнитивные стили, такие как когнитивная гибкость (способность переключаться между ментальными установками) и толерантность к неопределённости (способность комфортно функционировать в непредсказуемых условиях). Именно эти стилевые характеристики, как показывают исследования, являются ключевыми предикторами выбора интеграционной стратегии [6]. Данная операционализация позволяет анализировать не монолитный фактор «ум», а набор конкретных способностей, каждая из которых может вносить различный вклад — как позитивный, так и негативный — в процесс адаптации.

Именно применительно к этому сложному конструкту эмпирические данные демонстрируют неоднозначную картину. С одной стороны, исследования подтверждают связь его компонентов (таких как когнитивная гибкость и уровень образования) с эффективным копингом и интеграцией [5, 6]. С другой — лонгитюдные работы показывают, что постмиграционный контекст способен перевесить влияние любых внутренних ресурсов: хронические стрессоры, такие как правовая неопределённость и дискриминация, оказывают на психическое здоровье более разрушительное воздействие, чем предмиграционные травмы [10]. Таким образом, внешние условия выступают не просто фоном, а активным модератором, способным изменить направление влияния когнитивных ресурсов.

«Когнитивная ловушка»: механизм трансформации ресурса в уязвимость

На этом пересечении — между потенциалом ресурсов и давлением контекста — возникает феномен, который определяется в данной работе как «когнитивная ловушка эмиграции». Это не просто состояние стресса или дезадаптации, а специфический сбой в работе адаптационных механизмов, при котором когнитивные функции, утратив связь с практическим действием, начинают поддерживать патологический процесс.

Механизм этой трансформации заключается в трёх взаимосвязанных процессах:

Рефлексия, переходящая в руминацию. Способность к самоанализу, в норме служащая осмыслению опыта, в условиях хронического стресса вырождается в навязчивое и бесплодное мысленное «пережёвывание» проблем. Этот процесс, известный как руминация, закрепляет негативный аффект и ощущение беспомощности [3], блокируя активные действия.

Анализ, ведущий к гиперконтролю и фрустрации. Потребность в понимании и прогнозировании, характерная для лиц с высоким интеллектом, в ситуации миграционной неопределённости приводит к попыткам анализировать неанализируемое. Диссонанс между установкой на контроль и объективной непредсказуемостью процесса завершается фрустрацией и отказом от дальнейших попыток адаптации.

Повышенная чувствительность, ведущая к травматизации. Образованный мигрант не просто сталкивается с трудностями — он способен осознавать их системный характер. Понимание структурной несправедливости или культурного отчуждения делает переживание более глубоким и травматичным, подрывая веру в возможность интеграции.

Ключевым условием, запускающим этот дезадаптивный сценарий, выступает качество постмиграционного контекста [10]. В благоприятных условиях когнитивные ресурсы реализуют свой адаптивный потенциал. В условиях хронического стресса, отвержения или неопределённости эти же ресурсы получают деструктивную задачу: не освоение новой среды, а доказательство её враждебности. И они блестяще с ней справляются.

Таким образом, концепция синдрома Улисса [7] получает развитие: речь идёт не просто об истощении ресурсов, а об их перенаправлении на деструктивную деятельность. Когнитивные функции остаются активными, но, лишённые конструктивной задачи в новой реальности, они начинают работать на разрушение внутреннего образа покинутого мира и дискредитацию мира настоящего. Это объясняет парадокс, когда развитый интеллект, вместо того чтобы служить адаптации, становится её главным саботажником. Образованный мигрант не сходит с ума от скуки — его ум, оставшись без реального дела в новом мире, начинает методично разрушать тот мир, который в нём остался. Введённый конструкт «когнитивной ловушки» не только описывает этот механизм, но и задаёт новую оптику для психологического сопровождения, смещая фокус с развития ресурсов на профилактику их деструктивного перенаправления в условиях хронического постмиграционного стресса [10]. Перспективой дальнейших исследований, следовательно, является эмпирическая верификация данной модели и разработка конкретных методик, нацеленных на разрыв цикла руминации и восстановление связи между когнитивным потенциалом мигранта и реальным, значимым действием в новой среде.

Литература:

1. ВЦИОМ. СоциоДиггер. Эмиграция. ISSN 2713–0800. 2023. Т. 4. Вып. 3–4 (25). С. 1–45.
2. Гриценко В. В., Чибисова М. Ю. Стратегии социокультурной адаптации как предикторы психологического благополучия детей иностранных граждан в России // Психологическая наука и образование. 2021. Т. 26. № 4. С. 88–102.
3. Метелкина А. А. Проявления депрессии, аккультурационного стресса и чувства вины у эмигрантов // Консультативная психология и психотерапия. 2022. Т. 30. № 2. С. 78–95.
4. Пахалюк К., Руденкин Д., Яковлев А., Роппельт К. и др. Новая волна российской эмиграции: экспертный анализ. 2023.
5. Светлакова В. П. Выбор когнитивно обусловленных механизмов совладания со стрессом у мигрантов // Экспериментальная психология. 2022. Т. 15. № 4. С. 67–82.
6. Хазова С. А. Исследование влияния когнитивно-стилевых характеристик на адаптацию мигрантов // Современная зарубежная психология. 2021. Т. 10. № 3. С. 89–101.
7. Achotegui J. Ulysses Syndrome: The immigrant syndrome of chronic and multiple stress. Barcelona: Editorial El Mundo, 2009.
8. Berry J. W. Immigration, Acculturation, and Adaptation // Applied Psychology: An International Review. 1997. Vol. 46(1). P. 5–34.
9. Jurado D., Alarcón R. D., Martínez-Ortega J. M., Mendieta-Marichal Y., Gutiérrez-Rojas L., Gurpegui M. Migration and depression: A meta-analysis // Journal of Affective Disorders. 2017. Vol. 220. P. 234–245.
10. Li S. S. Y., Liddell B. J., Nickerson A. Post-Migration Stressors and Mental Health in Refugees: A Longitudinal Study // Journal of International Migration and Integration. 2018. Vol. 19. P. 909–923.
11. World Migration Report 2024. Международная организация по миграции (IOM).