This paper contains an analysis of performatives with special attention to performatives in the law. The aim of this paper is to circumscribe performatives utterances, so widespread in legal practice. It deals with the possibility to recognise performatives in the language of criminal justice by means of Austin’s and Searle’s concepts the performarive and the illocutionary act . This article attempts to show the actuality of the two major approaches to the notion performativity in the law.

Keywords: performatives in the law, performatives utterances, the illocutionary act, language of criminal justice, legal discourse, language of law.

Говори с убеждением — слова и влияние на слушателей придут сами собой.

Иоганн Вольфганг Гёте

По мнению Фердинанда де Соссюра, « надо с самого начала встать на почву языка и считать его основанием (norme) для всех прочих проявлений речевой деятельности » [2, c. 47]. Безусловно, не всегда легко разбить язык на заранее определенные речевые акты. Подчас мы не знаем своего душевного состояния настолько хорошо, чтобы определить, какой речевой акт мы совершаем. Более того, мы часто можем охарактеризовать нашу речь с точки зрения ряда пересекающихся, а иногда и противоречащих друг другу целей и эффектов, которые могут действовать в одно и то же время. Наши мотивы сложны, и наши речевые акты не менее сложны. Философы указывали на эти и другие проблемы теории речевых актов [3, 4]. И мы вслед за ними готовы согласиться с неопределенностью категорий речевых актов. В самом деле, участники правовой системы часто спорят о том, как охарактеризовать тот или иной речевой акт, причем обе стороны приводят разумные доводы. Как вопрошал еще Монтень: «почему наш язык, которым мы говорим в обыденной жизни, столь удобный во всех остальных случаях, становится темным и малопонятным в договорах и завещаниях, и почему человек, умеющий ясно выражаться, что бы он ни говорил и ни писал, не находит в юридических документах такого способа изложить свои мысли, который не приводил бы к сомнениям и противоречиям». И тут же отвечал: «Единственно потому, что великие мастера этого искусства, особенно прилежно стараясь отбирать торжественно звучащие слова и изысканно формулировать оговорки, так тщательно взвесили каждый слог, так основательно обработали все виды литературного стиля, что завязли и запутались в бесчисленных риторических фигурах и в таких мелких подразделениях юридических казусов, которые уже не подпадают никаким нормам и правилам и разобраться в которых нет возможности» [5]. Мы же, следуя традиции, прислушаемся к Цицерону, как одному из первых теоретиков права: «Intrandum est in rerum naturam et penitus quid еа postulet pervidendum / Нужно проникнуть в самое природу вещей и глубоко понять ее требования»[2]. С одной стороны, язык, к сожалению, служит лишь установлению дистанции и увеличению пропасти непонимания, продолжая оставаться закрытой для «непосвященных» областью [7]. С другой стороны, к счастью, терминологическая изощренность законодательства является свидетельством высокого уровни законотворческой культуры. «Чем богаче терминологический фонд, подробнее обработана и шире используется специальная законодательная терминология, тем в большей мере достигаются устойчивость, определенность и лаконичность закона» [8]. Тем не менее, мы надеемся показать, что эта эвристика будет полезна для описания широкого круга правовых проблем, связанных с умозаключениями, которые делаются на основе высказываний.

Теперь приступим к рассмотрению перформативного сценария уголовного судопроизводства, предварительно коснувшись некоторых концептуальных сторон понятия перформативности, а после перейдем непосредственно к описанию перформативных формул в уголовном судопроизводстве.

Теория Дж. Остина основывается на противоположности константивов, сопоставимых с ассерторическими суждениями[3], и перформативов, произнесение которых равносильно совершению поступка. Если в перформативах главную роль играет иллокутивный акт речепроизводства, формируемый коммуникативным намерением или интенцией говорящего (communicative intention), то в константивах — локутивный акт (locutionary act), включающий референцию и предикацию, т. е. речепроизводство как таковое [9]. В связи с выделением локутивного аспекта («акт произнесения» и «пропозициональный акт») константивы можно рассматривать как соответствие действительности: «В случае константивного употребления мы абстрагируемся от иллокутивного аспекта речи <…> и сконцентрируемся на локутивном; более того, мы используем упрощенное понятие соответствия фактам — упрощенное потому, что, по существу, оно подключает иллокутивный аспект. <…> В случае перформативного употребления мы уделяем столько внимания, сколько можем, иллокутивной силе высказывания в противоположность измерению соответствия фактам» [10, с. 121]. Если константивы репрезентируют, закрепляют, очерчивают некоторое положение дел, то перформативы осуществляют фактообразующую функцию. Высказывание последних нацелено на достижение конкретного правового результата (напр., возбуждение уголовного дела, вынесение приговора, принесение присяги и т. п.). Произнося слова, субъект речи целенаправленно способствует возникновению, созданию, изменению или прекращению правовых отношений. Он и другие субъекты начинают действовать в правовых рамках, определяющих их права и обязанности, актуализируя коммуникативную ситуацию, которая позволяет или запрещает достичь цели взаимодействия. Проще говоря, в языке права используются перформативы взаимных обязательств.

Можно выделить, опираясь на исследование В. В. Богданова, такие характерные черты перформативов, как: эквиакциональность, или равнозначность описываемому действию; неверифицируемость, т. е. неприложимость к ним критерия «истинности/ложности»; автореферентность, т. е. способность отсылать к своему собственному речевому акту, или указывать на ими самими выполняемое действие; автономинативность, т. е. способность именовать (описывать) самих себя; эквитемпоральность, т. е. совпадение времени совершения речевого акта с моментом его произнесения; уникальность (неповторяемость); компетентность, т. е. наличие определенных полномочий у говорящего; синсеративность , т. е. наличие условия искренности у говорящего; препараторность , или наличие так называемых предварительных, соответствующих ситуации, условий; субстанциональность , т. е. соблюдение существенных условий; определенная грамматическая выраженность , т. е. дейктический элемент, проявляющийся в форме настоящего времени для перформативного глагола, личного местоимения 1-го лица для первого актанта, личного местоимения 2-го лица для второго актанта, включенной предикатной структуре в качестве третьего актанта (хотя возможны и обезличенные перформативные формулы («Здесь не курят»)) [11, c. 166–167]. Перформативные высказывания, обладающие данными свойствами, являются идеальной, эксплицитной , формой выполнения конкретной иллокутивной функции, выражающей коммуникативную интенцию субъекта речи.

Итак, речевые акты непременно соотнесены с лицом говорящего. Последовательность речевых актов создает дискурс[4]. Перформативные высказывания в дискурсе осуществляются с помощью речевых актов. Повторим, еще раз сославшись на цитату Дж. Остина, что «предложения такого рода встречаются довольно часто: таковы, например, все так называемые “резолютивные предложения” юридических документов. <…> Это предложения, в которых, так сказать, на деле реализуются юридические акты» [16][5]. И об этом же, но в другой работе, он пишет: «много “актов”, с которыми имеют дело юристы, либо включают в себя употребление перформативов, либо, по крайней мере, осуществление некоторых конвенциональных процедур» [10, c. 29]. Таким образом, перформатив в праве — это «речевой акт, произведенный в рамках общепринятой ритуальной процедуры[6] для осуществления социально значимых действий и, как правило, приводящий к определенному результату, изменяющему статус говорящего и систему социальных отношений, в которые он включен» [21, c. 66].

Все разновидности юридического дискурса имеют свой ряд перформативных высказываний. Примером могут послужить перформативы в праве в контексте современного российского уголовного судопроизводства. Назовем и приведем образцы перформативов, типичных для этого типа коммуникации, выраженные речевым актом (speech act):

1. обвинения (« Вы обвиняетесь в совершении А »), осуждения (« признать виновным, «приговорить к какому-нибудь наказанию», «вынести обвинительный приговор кому-нибудь ») и оправдания ( эти перформативы соотносятся с актами извинения, а недоказанность образует перформатив « оставление под подозрением »);
2. раскаяния (« В содеянном раскаиваюсь »), признания (« Признаю себя виновным ») и отрицания вины (« Не признаю себя виновным » или « Признаю виновным частично »);
3. отказа от дачи показаний (« Я отказываюсь подтверждать данные мною ранее показания… »);
4. неотступного требования (« Я настоятельно требую, чтобы… », « Настаиваю на прекращении уголовного дела, за недоказанностью… »);
5. недоверия, или дискредитивы (« Я крайне возмущен… », « Выражаю свое глубокое возмущение… »);
6. принятия на себя обязательств (« Ручаюсь », « Я гарантирую» , « Присягаю », « Обязуюсь »)[7];
7. соглашения (« [Настоящим] X заключает настоящее соглашение о сотрудничестве с Y, согласно которому Y обязуется сделать А. В случае выполнения Х своих обязательств Y может применить в отношении Х С »);
8. засвидетельствования подтверждения (« Перед началом допроса мне разъяснены права, предусмотренные ч. 4 ст. 46 УПК: знать в чем я подозреваюсь… ; Смоих слов записано верно и мною прочитано ; Протокол записан лично, замечаний к протоколу не имею »);
9. предупреждения (« Вы предупреждаетесь об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний ; Свидетель Е., вы предупреждаетесь об уголовной ответственности, предусмотренной ст. ст. 307–308 УК РФ »)[8].

Перформативность, являясь аспектом коммуникации, нацелена «на создание фактов в соответствии с признаками фактов, очерченными нормами права, а также на установление фактов и связей между ними (если действиями определенного участника юридического дискурса создан факт Y, то для данного участника должен последовать факт Y 1), которые могут носить условный, конвенциональный характер» [23, c. 150]. Очевидно, что перформативные формулы дискурса уголовного судопроизводства не укладываются в «прокрустово ложе» отдельных речевых актов, оказываясь напрямую связанными с ситуацией коммуникации. Можно сказать, что судебный дискурс создает ситуации, происходящие вокруг перформативных формул, вписанных в сценарий судебного процесса и включенных в речедеятельность его участников, которой соответствуют жанры юридического дискурса[9].

Подведем итоги и сделаем выводы. Специфика перформативных речевых актов состоит, во-первых, не в описании существующей реальности, а в ее создании, т. е. они производят фактом речи как таковой действие. В этом случае язык выполняет не репрезентативную, а перформативную функцию: язык, таким образом, совершает поступок. Во-вторых, в отличие от константивных, перформативные высказывания не оцениваются как истинные или ложные, а лишь могут удаваться или не удаваться, быть успешными или неуспешными, эффективными или неэффективными («Сим нарекаю этот корабль именем Посейдон»). То есть, перформатив должен удовлетворять «условиям успешности» (felicity conditions) [19, c. 372f]. Эти разграничения речевых актов были предприняты Дж. Остином, а после Дж. Сёрл, обнаружив их недостаточность, провел в дальнейшем различение между речевыми действиями. Он выделил в речевом акте: акт произнесения; пропозициональный акт, производящий референцию и предикацию; иллокутивный акт, осуществляющий целеустановку субъекта речи.

В рамках этих теорий речевых актов для нашего исследования является важным то, что произнесение слов и их сочетаний влечет за собой определенные последствия для субъекта речи. Например, скрепляет его обязательства de facto данных им обещаний, извинений, административных и военных присяг, клятв, завещаний и т. п. Кроме того, немаловажным для нас представляется то, что перформативы включены как декларации в текст конституции государства, законов, приказов, постановлений. Поступок, совершенный после произнесения перформатива, исполняется в речевом акте. Выполнение многих действий юридического дискурса просто невозможно представить, если не будут соблюдаться определенные правила и установленные нормы. Например, будучи не выражены текстуально в присутствии сообщества, приговор или судебное решение не будут приведены в исполнение. Путем произнесения текста, к примеру, военной присяги, учреждаются особые правовые условия, обязывающие субъекта речи, если он ее нарушит, нести de jure определенную ответственность. Таким образом, «перформатив опирается на социальные конвенции или установления, т. е. систему норм (так, приказ возможен в обществе, в котором существует институт субординации), поэтому перформатив имеет нормативные для данного социума последствия» [19].

В юридической практике целый ряд процедур осуществляется с помощью перформативных высказываний. Используя перформативы, подсудимый может, например, раскаяться в ходе судебного процесса в совершенном преступлении, тем самым с плюсом повлияв на представителя прокуратуры, свидетелей, экспертов, членов суда и даже судью. Перформативы имеют широкое применение не только в судебном заседании, но и в ходе досудебного и судебного расследований, при производстве дознания, при доказывании, в практике толкования и объяснения, при привлечении к юридической ответственности, в случае юридического консультирования, при вступлении в законные отношения, например, во время церемонии бракосочетания.

Речевые акты, содержащие такую перформативную формулу, как «hereby»[10] («настоящим подтверждаю», «настоящим удостоверяю»), учреждают правовые в письменной форме документы, требующие подписания. К этим юридически значимым речевым актам относятся перформативные формулы, выражающие приказ, предупреждение, разрешение, обязательство. Нормопровозглашающая[11] часть юридического дискурса имеет эксплицитный характер, стоит в повелительном наклонение и выражается инфинитивом, как «обязан», «считать», «постановить», «утвердить», «объявить», «наложить штраф», «отклонить по существу» и т. п. За перформативной частью, имеющей имплицитный или эксплицитный характер, следует пропозициональная часть, которая выражает обязательное либо желаемое положение дел.

Субъектом действия в перформативных конструкциях может выступать не только лицо, но равным образом коллегиальный орган: выборные представительства всех уровней (государственной власти России, субъектов России, а также представительные органы местного самоуправления). Таким образом, к перформативным высказываниям в праве относятся речевые акты, произнесенные в определенных обстоятельствах субъектом, имеющим властные полномочия, и знаменующие действия субъекта, наделенного властью.

Одна из целей настоящей статьи — объяснить некоторые основы языка и лингвистики лицам, связанным с правовой системой, особенно с теми ее аспектами, которые взаимодействуют с уголовным судопроизводством. Этой задаче мы и посвятили наше исследование. Традиционно правовая система не тратит много времени и сил на то, чтобы задать или попытаться ответить на вопросы, поднимаемые философией языка. Отчасти это объясняется тем, что юристы и судьи, многие из которых прекрасно владеют языком, могут не обладать особыми знаниями о механизмах, лежащих в основе наших лингвистических способностей. Своей работой мы пытались показать, что лингвистика достигла огромного прогресса, особенно за последние полвека, но многие остаются крайне неосведомленными о природе человеческого языка.

Более того, мы надеялись показать, как лучшее понимание природы языка и познания может улучшить функционирование уголовного судопроизводства. Отсюда и наша этическая подоплека, которая рельефно в тексте не проявлялась, но всегда держалась нами в уме — изучить и понять, как лингвистические знания и опыт могут помочь обеспечить справедливое наказание виновных и, что еще более важно, предотвратить наказание невиновных. Другими словами, мы уделим внимание тем областям, где лучшее понимание лингвистики и смежных областей может улучшить качество правосудия.

И, наконец, исходя из этих целей, мы постарались обсудить, как работает язык и насколько восприимчива правовая система к лингвистическим исследованиям на сегодняшний день. Хотелось бы думать, что аспекты лингвистической науки, рассмотренные в данном исследовании, послужат полезными инструментами для того, чтобы разобраться в сути языковых событий, которые анализировались нами на протяжении всей статьи.

Напоследок прислушаемся к гению Гегеля, как автору философии права, из-под пера которого вышло такое назидание: «Речь — удивительно сильное средство, но нужно иметь много ума, чтобы пользоваться им».

Литература:

1. Почекунин К. Н. Язык уголовного судопроизводства: перформативный подход (теоретическая часть) // Молодой ученый. — 2025. — № 51 (602). — С. 604–609.
2. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. — М.: Прогресс, 1977. — 695 с.
3. John Searle and his critics. — Oxford: Basil Blackwell, 1991. — 405 p.
4. Lukes S. Searle and his critics [Электронный ресурс]. URL: https://www.academia.edu/28294588/Searle_and_his_critics (Дата обращения 11.05.2024).
5. Монтень М. Опыты: [В 3кн.]. Кн. 3. — Москва; Ленинград: Изд-во Акад. наук СССР, 1960. — 495 с.
6. Цицерон М. Т. О пределах блага и зла; Парадоксы стоиков. — М.: РГГУ, 2000. — 472 с.
7. Казьмин И. Ф., Локшина М. Д., Боголюбов С. А. Язык закона: монография. — М.: Юрид. лит., 1990. — 189 с.
8. Керимов Д. А. Проблемы общей теории права и государства. В 3 т. Т. 1. Социология права. — М.: Соврем. гуманит. ун-т, 2001. — 264 с.
9. Макаров М. Л. Речевые акты в анализе языкового общения / Макаров М. Л. Основы теории дискурса. — М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. — С. 162–174.
10. Остин Дж. Как совершать действия при помощи слов? / Остин Дж. Избранное. — М.: Идея-Пресс: Дом интеллектуальной книги, 1999. — С. 13–135.
11. Богданов В. В. Перформативное предложение и его парадигмы // Предложение и текст в содержательном аспекте. — СПб.: Филолог. фак-т С.-Петербургского гос. ун-та, 2007. — C. 166–173.
12. Макаров М. Л. Основы теории дискурса. — М.: ИТДГК «Гнозис», 2003. — 280 с.
13. Арутюнова Н. Д. Дискурс / Лингвистический энциклопедический словарь. — М.: Сов. энцикл., 1990. — С. 136–137.
14. Otto, W. Die Paradoxie einer Fachsprache // Der öffentliche Sprachgebrauch. — 1981. — Band II: Stuttgart, Klett-Colta, 1981. — S. 48–57.
15. Коновалова М. В. Эвокационная категория когерентности на примере юридического дискурса. — Челябинск: Энциклопедия, 2014. — С. 48–49.
16. Остин Дж. Перформативы — константивы / Философия языка. — М.: Едиториал УРСС, 2004. — C. 23–24.
17. Вульф К. Перформативный характер ритуального действия / Вульф К. К генезису социального. Мимезис, перформативность, ритуал. — СПб.: Интерсоцис, 2009. — С. 141–144.
18. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. — М.: Касталь, 1996. — 447 c.
19. Арутюнова Н. Д. Перформатив / Лингвистический энциклопедический словарь. — М.: Сов. энцикл., 1990. — С. 372–373.
20. Ксензенко Е. Грязный, престижный и кучерявый. — [Электронный ресурс]. URL: https://www.euromag.ru/euroblogs/139/grjaznyj-prestizhnyj-i-kucherjavyj/ (Дата обращения 26.05.2024).
21. Купченко Ю. А. Перформативные формулы как генераторы более крупных контентов (на материале юридического дискурса) // Критика и семиотика. — 2013/1(18). — С. 65–72.
22. Карасик В. И. Языковая пластика общения: монография. — М.: Гнозис, 2021. — 533 c.
23. Палашевская И. В. Судебный дискурс: монография. — М.: Гнозис, 2023. — 412 с.
24. Åqvist L. Some remarks on performatives in the law // Artificial Intelligence and Law. — 2003. — № 11 (2–3). — P. 119–122. [Электронный ресурс]. URL: https://egov.ufsc.br/portal/en/node/28694 (Дата обращения 29.04.2024).

[1] Это исследование является практической частью нашей статьи (теоретической части), опубликованной в журнале «Молодой ученый» № 51 (602) декабрь 2025 г. [1].

[2] Цицерон. О высшем благе·и высшем зле, V, 16, 44 [6].

[3] От латин. assero — утверждаю. Суждение, утверждающее или отрицающее связь двух понятий. Напр.: «Этот дом плох».

[4] О дискурсе см. работы Макарова М. Л. и Арутюновой Н. Д. [12, 13]. Приведем для справки типы текста в юридическом дискурсе: 1) правотворчество / законодательство (кодексы, уставы, положения, статьи Основного Закона (Grundgesetz)) – die Legislative; 2) осуществление правосудия (иски, показания, экспертизы, заключения, судебные решения) – die Judikative; 3) административные тексты (ведомственный язык и язык ведомственной корреспонденции) – die Exekutive. Юридический дискурс как тип институционального дискурса включает в себя следующие подтипы: законодательный, судебный и административный [14, s. 53; 15].

[5] Приведем в качестве справки, что под юридическим актом понимаются: 1) составленный в соответствии с законом официальный письменный документ, содержащий общенормативные или индивидуальные предписания; 2) такое правомерное действие, которое специально совершается субъектом права с целью создания, изменения или прекращения определенных правоотношений.

[6] О ритуальной стороне судебного процесса см. работу немецкого антрополога Кристофа Вульфа [17]. Как отмечает М. Фуко: «Юридическая система, по крайней мере в некоторых из своих аспектов, есть не что иное, как ритуализация речи; определение и фиксация ролей для говорящих субъектов; конституирование доктринальной группы, по крайне мере диффузной; распределение и присвоение дискурса с его силами и его знанием. Система подчинения, главные линии расчленения которой аналогичны» [18, c. 75]. Ритуальные речевые акты переносят акцент со своего содержания на сам факт их произнесения. Судья вступает в должность с момента принесения им присяги. Условно говоря, он идентифицируется: наделяется определенным статусом, правом, дающим произносить специальные слова, носить мантию одежду (парик, если это английский суд), которая является символом принадлежности к институциональной общности. В этом смысле можно отметить, что посредством перформативов язык выполняет «функцию, близкую к магической (ритуальной)» [19]. Ритуальность судебного процесса выражается не только в языке, но и в пространстве, напр., в символическом делении процессуальной зоны и уровнях пола: в наших судах уровень пола для судьи и заседателей (подзона для суда) выше на 45 см уровня зала, а для других участников судебного процесса выше на 15 см. О традиции щепетильного выбора парика (их «цветовой гамме», «родовитости», «безродности» и парике а-ля Шанель) у английских барристеров, которая, более того, зиждется на суеверии, см. ироничный очерк российского журналиста Евгения Ксензенко[20].

[7] Глаголы «ручаться», «гарантировать», «присягать», «обязываться», согласно теории речевых актов, входят в группу комиссивов: «в системе речевых актов традиционно выделяется класс комиссивов – речевых действий, базовая интенция которых состоит в убеждении адресата в намерении говорящего совершить либо не совершать некоторое действие. <…> Комиссив устанавливает определенное положение дел и соотносится с другими типами речевых действий, классы которых варьируются в работах исследователей. Дж. Остин выделяет вердиктивы (приговор, оценка), экзерситивы (назначение на должность, приказ, совет), комиссивы (обещание, клятва), бехабитивы (извинения, поздравления), экспозитивы (констатации, признания), Дж. Сёрль противопоставляет репрезентативы (утверждения, уверения), директивы (приказы, просьбы), комиссивы (обещания, гарантии), экспрессивы (выражение эмоций) и декларативы (изменения говорящим статуса адресата – назначения, церемониальные акты)…» [22, c. 165].

[8] Развернутая трактовка перформативных формул уголовного судопроизводства дана в добротной монографии Палашевской И. В. [23, c. 122-148].

[9] Жанры юридического дискурса: адвокатская (защитительная) речь, обвинительная речь прокурора и речь судьи.

[10] См. более подробно о слове «hereby» в нашем вышеуказанном исследовании [1, с. 697].

[11] Термин введен Л. Оквистом, который выделил юридические перформативы (legal performatives), обладающие самоверифицирующим (self-verifying) характером и нормопровозглашающим эффектом (norm-promulgating). Под самоверификацией понимается способность перформативов делать себя истинными, будучи произнесенными в соответствующих обстоятельствах. Нормопровозглашающий эффект происходит, когда, e.g., судья провозглашает приговор или решение, обязательные к исполнению [24, p. 110-113].